На спине — баллон сжатого воздуха и блок фильтров. Тяжесть привычная, въевшаяся в плечи.
Маска — списанная авиационная, со сколотым стеклом на левом глазу. Матвей уже привык смотреть одним глазом, сканировать пространство, поворачивая голову чуть шире, чем другие. Герметичность проверял мыльным раствором — обмазал стыки, подул. Пузырей не было.
Пока не было. Сегодня.
Он обернулся и посмотрел в угол. Там, под старой рубашкой, лежала она. Маска Жоры. Чужая, но такая знакомая. Целая, надёжная, герметичная. Та, что могла бы подарить ему ещё месяц жизни, если бы он решился её надеть.
Матвей перевёл взгляд на свою маску — сколотое стекло, потёртые ремни, фильтр, который скоро попросит замены. Если она вообще доживёт до замены.
— Нет, — прошептал он, глядя на кучу вещей в углу. Губы сжались, кулаки сжались, взгляд упёрся в бетонный пол. — Нет…
Но он знал. Знал так же отчётливо, как знал, что вода не прощает разгильдяйства, а Шторм — беспечности. Его маска скоро выйдет из строя. Может, завтра. Может, через неделю. И тогда у него не останется выбора.
«Не боись, — голос Жоры в голове раздался спокойно, будто тот сидел где-то рядом, в своём обычном углу, и протирал ломик промасленной тряпкой. — Омоешь маску — как новенькая будет. Можешь спирту попросить у Валерича, протри как следует, если брезгуешь».
Матвей вздрогнул.
Резко, всем телом, будто сквозняк прошёлся по голой спине. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе, — но голос молчал. Только ветер гудел где-то далеко, за толщей бетона, да сердце колотилось где-то в горле.
Он отвернулся.
Застегнул последнюю лямку, поправил ремень, проверил крепление баллона. Руки делали своё дело сами, на автомате, а мысли всё ещё цеплялись за этот голос — такой знакомый, такой живой.
Потом он выпрямился, повернулся спиной к углу, где под старой рубашкой лежала маска Жоры, и шагнул к выходу.
Он старался не смотреть в ту сторону. Очень старался.
Но краем глаза, уже в дверях, всё равно увидел этот угол — и сердце сжалось в привычный, ноющий комок.
— Это всего лишь маска, — прошептал он.
Матвей вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
Глава 6
Железная дверь его комнаты со скрежетом отъехала в сторону, выпуская Матвея в коридор.
Справа, вдоль бетонной стены, тянулись двери служебных помещений — такие же ржавые, как у него, с номерами, намалёванными белой краской от руки. Из-под некоторых сочился тусклый свет, где-то кашлянули, где-то заскрипела койка. Жизнь. Серая, подземная, но жизнь.
В самом конце коридора темнел проём, из которого тянуло теплом и запахом еды — «гостиная». Общая комната, где Семья собиралась по вечерам, где грелись у буржуйки, где ели, спорили, молчали и иногда — редко, но бывало — смеялись.
Слева уходил в темноту другой коридор. Техническая часть подвала. Там начиналась «жёлтая» зона, за ней — «серая», а дальше — выход наружу, в мир, который не прощал ошибок.
Матвей вздохнул и повернул налево.
Ноги несли его к шлюзам сами, на автопилоте — столько раз он ходил этим путём, что бетон под подошвами, казалось, запомнил его шаги. За несколько метров до входа в «жёлтую» комнату из-за двери донеслись голоса. Человеческая речь, возгласы, и сквозь них — густой, сочный мат Петровича и вечно недовольное брюзжание Семёна.
Семён. Страж двери. Главный по герметизации. По костюмам, по швам, по фильтрам. Человек, который проверял «крыс» перед каждой вылазкой и провожал их взглядом, полным мрачного скепсиса.
— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — бубнил Семён за дверью. — Я ж говорю, у Матвея на левом рукаве шов начал расходиться. Надо перешивать, пока не поздно. После случая с Жорой шов ещё больше разошёлся. А он всё ходит, ходит…
— Перешьёшь, — отрезал Петрович. — Вернётся — перешьёшь. Не развалится.
Матвей замер на секунду, прислушиваясь. Спор старый, как их подвал. Семён ныл всегда. На швы, на баллоны, на маски. Петрович рубил сплеча. И так каждый раз перед выходом.
Он толкнул дверь.
Он почувствовал, как холодный воздух «жёлтой» комнаты ударил в лицо. В «жёлтой» комнате было тесно от развешанных по стенам костюмов, баллонов. На стене, на массивных крюках, висели два «уличных» костюма — тяжёлые, нашитые свинцовыми пластинами, для долгих вылазок, если фон был близок к красному, а выйти надо было. Наполовину разобранные. Сегодня они шли в тех, что на себе. На «средних», для «жёлтого» уровня фона.