Матвей посмотрел на девочку. Она не просила. Она просто наблюдала за их спором своими нечеловеческими глазами.
Миша разжал руку и легонько подтолкнул Матвея вперёд.
— Иди. Не оборачивайся. Для неё мы — просто два призрака, которые прошли мимо.
Матвей сделал шаг, потом другой. Жестяная коробка в рюкзаке теперь казалась неподъёмной, словно в неё налили свинец. Он чувствовал затылком её взгляд — не просящий, не злой, а какой-то пустой, окончательный. Взгляд существа, которое уже давно поняло правила этой новой игры, пока он, Матвей, всё ещё пытался играть по старым.
— Нет! — Матвей резко скинул руку Миши и развернулся к девочке, снимая рюкзак. — Мои чипсы. И я решаю, что с ними делать.
Он достал жестяную банку, вскрыл её, поставил на землю, не подходя к девочке, и отошёл на несколько шагов.
Девочка набросилась на еду. Она жадно вытряхивала в ладонь содержимое банки, молниеносно отправляла в рот, давясь и не жуя. Глаза её горели безумным, звериным голодом.
Миша заскрежетал зубами. Звук был отчётливым даже сквозь фильтр противогаза.
Девочка застыла, почувствовав этот звук. Уставилась на Мишу. Дрожащими руками прижала полупустую банку к груди, вскочила и, не оборачиваясь, скрылась за углом гаража.
— Сука... — выдохнул Миша. Грудь его ходила ходуном, он тяжело дышал. Он повернулся к Матвею, собираясь выплеснуть ему всю накопившуюся злость. Пальцы сжимались и разжимались, складываясь в кулак.
Матвей напрягся, готовясь к удару. Он знал, что заслужил. Знал, что Миша сильнее, что удар будет тяжёлым. Но отступать не собирался.
И в этот момент за гаражами раздался шорох.
Возня. Короткий вскрик — тонкий, детский, оборвавшийся на полуслове. Потом тишина.
Миша молниеносно обернулся на звук, вскинул обрез. Матвей замер, вслушиваясь в тишину.
Несколько секунд — прошла целая вечность.
Из-за угла гаража вышла девочка.
Она шла медленно, не видя их. Ноги её заплетались, каждый шаг давался с трудом. Она вышла на середину дороги, постояла мгновение, покачиваясь, и рухнула лицом в пепел.
В спине у неё торчал нож. Рукоятка — самодельная, обмотанная синей изолентой — отчётливо выделялась на светлом пальто. За гаражом послышался звук чавкающего рта, хруст чипсов.
Миша навёл обрез на гараж. Повернулся к Матвею.
В его глазах не было злости. Не было торжества правоты. Был только тяжёлый, давящий укор. Усталость человека, который знает правила.
— Если бы ты не дал ей еду, — сказал он глухо, — она бы сейчас была жива. Прожила день, другой, неделю…
Матвей смотрел на тело. На маленькую фигурку, распластанную в сером пепле.
Он хотел сказать, что это несправедливо. Что они могли бы ей помочь. Что нельзя просто проходить мимо.
Но слова застряли в горле.
Миша уже поднимал свой рюкзак.
— Идём, — бросил он коротко. — Скоро стемнеет.
Матвей стоял, не в силах пошевелиться.
— Идём! — рявкнул Миша. — Она уже мёртвая. Ты хочешь лечь рядом?
Матвей заставил себя отвернуться. Поднял рюкзак. Пошёл за Мишей.
Он не оборачивался. Но знал, что эту картинку — маленькое тело на пепле, синюю изоленту на рукоятке ножа — он не забудет никогда.
Они ушли. Матвей нёс свою банку помидоров, и она жгла ему руки. Он понял тогда, что Миша не был жестоким. Он был практичным. В их новом мире сентиментальность была раной, через которую вытекала жизнь. И его доля — не награда. Это было горькое лекарство, которое нужно было проглотить, чтобы перестать быть человеком из той фотографии и стать «Крысой». Чтобы выжить.
Вспомнив эпизод с девочкой, Матвей задался вопросом — как бы он поступил сейчас? Оставил бы банку, зная, что она всё равно не жилец? Мысль была тяжёлой и липкой, как подвальная сырость. Он уже не видел бетонную стену перед собой, а вместо неё — девочку, застывшую перед ними…
— Матвей!.. Матвей! — вывел его из оцепенения сдавленный шёпот Жоры. — Ну ты что там застыл? — мужчина в дверях нетерпеливо махнул ему рукой. — Пошли обратно. Надо остальных обрадовать!
Жора поймал его взгляд и резко ткнул согнутым пальцем по направлению к укрытию — мол, шевелись, время не ждёт. В этом жесте была не просто спешка, а нетерпеливость тяжеловоза, уже перешедшая в действие.
Матвей махнул рукой:
— Иду!
И вдруг — через ноги, в кости, в самую сердцевину тела ворвалась вибрация.
Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум.
Восемь ударов. Коротких, мощных, как удары молота по наковальне. Каждый отдавался в бетонном полу так, что пустое ведро в углу жалобно задрожало и подпрыгнуло.