— Стоять! — прошептал он, чтобы не будить остальных.
Матвей и Жора замерли на месте, будто наткнулись на невидимую стену.
— Семён, ты чего? — начал Жора, стараясь, чтобы голос звучал миролюбиво. — Это же мы. Свои.
— Заткнись! — Семён приподнял обрез выше, давая понять, что в оправданиях не нуждается. — Руки вверх!
Матвей и Жора послушно подняли руки.
— Обернуться на триста шестьдесят градусов. Медленно.
Пришлось подчиниться. Пока они поворачивались, Матвей краем глаза заметил в глубине коридора ещё одну фигуру. Старший. Он стоял, прислонившись к стене, и на его лице играла едва заметная, понимающая усмешка. Он не вмешивался — наблюдал.
Семён внимательно осматривал их, скользя взглядом по одежде, проверяя, нет ли следов, пятен, чего-то чужого.
— Да мы только на секунду в «серую» заглянули, — попытался оправдаться Жора.
— Молчать! — рявкнул Семён, но в голосе уже не было прежней стали.
Он закончил осмотр, удовлетворённо хмыкнул:
— Чисто.
Затем обернулся, взял у старшего дозиметр и методично, сантиметр за сантиметром, обследовал каждого. Прибор молчал, лишь изредка пощёлкивая в зелёном секторе.
— Чисто! — повторил Семён уже спокойнее, вернул дозиметр и снял палец со спускового крючка.
Жора воспользовался моментом.
— Семён, а ты слышал? — спросил он вполголоса.
— Что? — насторожился тот.
— Восемь ударов. Где-то там, наверху. — Жора кивнул на потолок. — Коротких, мощных. Будто молотом по бетону долбили.
Семён нахмурился, помолчал, прислушиваясь к тишине.
— Слышал, — ответил он наконец. — Ещё бы не слышать. Похоже, что-то мощное долбило по бетону. Только вот что? И где?
Повисла тяжёлая тишина. Мужчины переглянулись, но ответа ни у кого не было.
— Ладно, — прервал молчание Семён, переводя взгляд на Матвея и Жору. — Ну, шалопаи. И зачем выходили в «серую»?
Жора расплылся в улыбке — такой широкой, что, казалось, она вот-вот разорвёт его обветренные губы.
— Шторм стих! — выпалил он, и голова его непроизвольно закачалась, будто подтверждая собственные слова.
Семён и Петрович переглянулись.
— Матвей в перископ смотрел, — добавил Жора, кивая на парня. — Своими глазами видел.
Все взгляды устремились на Матвея. Семён снова сделался хмурым.
— Ты ходил в «серую» без защитного костюма? — спросил он в упор.
Матвей опустил голову, словно ища ответ где-то на бетонном полу.
— Дурень! — прошипел Семён, и в этом слове было столько горечи, сколько другие не вкладывали в целые речи. — Учу вас, учу — и всё без толку.
Он сплюнул на пол, растёр плевок ногой — жест, означавший крайнюю степень разочарования.
— Ну всё, довольно нравоучений, — раздался из глубины коридора голос старшего. Он шагнул вперёд, и тусклый свет упал на его лицо, изрезанное морщинами. — Пойдём в тепло. Там им наставления по полной выдашь и новость обсудим.
Он развернулся и первым направился к двери в гостиную. За ним, пряча улыбки, потянулись остальные. А Матвей, проходя мимо Семёна, поймал на себе его тяжёлый взгляд — и понял: выговор ещё будет. Но не сейчас. Сначала — новость. Сначала — надежда.
Пройдя коридор, они вернулись в общий жилой отсек — тесную комнату, которую между собой называли «гостиной». Здесь пахло цементом, дымом от буржуйки и вечным, въевшимся в стены запахом перловки. Тусклый свет самодельной лампы выхватывал из полумрака узлы, ящики, импровизированные лежанки с занавесками, свисающими с потолка.
Старший поднял всю Семью. Люди выползали из своих углов, кутаясь в одеяла, потирая глаза, но когда услышали новость — сон как рукой сняло.
За чаем разговор был недолгим. Матвей говорил сбивчиво, но горячо: Шторм стих, ветер улёгся, пепел почти не летит — он сам видел в перископ. Нужно выходить. Проведать обстановку, осмотреть ловушки, может, найти что-то полезное.
Петрович слушал молча, хмурил брови, прикидывал риски. Потом кивнул:
— Идите. Только быстро и осторожно. Чуть что — сразу назад.
Семён, всё ещё хмурый после происшествия в коридоре, не стал возражать. То ли решил, что выговор подождёт, то ли понимал: сейчас не до нравоучений. Главное — новость. Главное — надежда.
Им с Жорой выделили повышенный паёк — чуть больше перловки, чем всем остальным, чуть больше сахарозаменителя к чаю. Мелочь по меркам прошлого мира, но здесь это значило многое: доверие. Поддержку. Веру в то, что они сделают всё как надо.