Он думал, что один на пляже, но голос нарушил его уединение.
— Ты веришь в рай, Ричард?
— А? — Он осекся, обернулся и увидел Канделарию. Она куталась в плащ от холодного зимнего ветра.
— Рай, — легко спросила она, — он для тебя реален?
— Я никогда об этом не думаю, — сказал он. Волна разбилась о берег и взбежала по песку, омывая его сапоги.
— Я люблю гулять здесь, — сказала она, указывая в море, — и мечтать о том, чтобы найти корабль и уплыть туда, домой.
— Это рай?
Она кивнула и, когда волна схлынула обратно в океан, взяла его под руку, и они пошли дальше.
— Рай — это ведь дом, да?
— Не уверен, что у меня есть дом, — сказал Шарп.
— Даже в Англии?
— Был один, — сказал он и подумал о леди Грейс, тут же почувствовав, как к глазам подступают слезы, — но его больше нет. Теперь мне некуда идти.
— Так куда ты пойдешь?
— Когда закончится война? — Он задумался на несколько секунд. — Обратно в Лондон, полагаю. Это единственное место, которое я хорошо знаю.
— И что ты будешь там делать?
— Не знаю, — ответил он, думая, что, вероятно, будет пить, лгать, воровать и мошенничать, как делал до того, как пошел в армию. — Сниму комнату, наверное. — В его мыслях эта комната находилась где-то рядом с тем местом в Ист-Энде, где его родила одна из шлюх. Он улыбнулся. — Но это будет точно не рай, обещаю тебе.
— А я найду рай, — сказала Канделария, — и там будет мой сын, и Демонио!
— Твой муж?
Она рассмеялась.
— Демонио был моим псом. Замечательный пес, такой любящий и бесстрашный. Французы убили его, потому что он зарычал на них. Но я знаю, он ждет меня, и когда я войду в рай, он побежит и прыгнет мне на руки.
Шарп увидел слезы, блестевшие в ее глазах.
— Думаю, я-то после смерти отправлюсь в иное место.
— О нет!
— Я не особо религиозен. Не вижу в этом смысла.
— В религии и не должно быть смысла, — строго сказала она, — она о любви, вере и надежде.
— Я почти никогда не ходил в церковь, — сказал Шарп. — Приходилось сражаться внутри пару-тройку раз и устраивал там кровавое месиво, но на молитвы и прочее у меня никогда особо не было времени.
— Церковь! — презрительно фыркнула она. — Религия — это вообще не церковь. Смысл в том, чтобы побыть одной и поговорить с Богом.
— И ты так делаешь?
— Каждый день, — сказала она. — Я отдаю Богу свою печаль, а Он дарует мне покой.
— Значит, тебе повезло.
— Он и тебя выслушает, Ричард.
«Бог, может, и выслушает, — подумал Шарп, — но Джейн Он не вернет, и не помешает французам устроить массированную вылазку из города, чтобы раздавить горстку наглецов, застрявших на северном берегу эстуария Адура».
— А что ты будешь делать, когда закончится война? — спросил он.
— Поеду домой. Найду собаку, которую нужно любить. Буду собирать оливки, выращивать виноград. Может быть, снова выйду замуж?
— У тебя есть земля? — Шарп рассудил, что винограду и оливкам нужна земля.
— Его светлость позаботится обо мне.
— Он и Бог, да?
— И о тебе они оба тоже позаботятся.
Шарп рассмеялся.
— Сначала мне надо пережить войну, милая.
— Его светлость говорит, ты сражаешься лучше всего, когда злишься.
— Тогда да поможет Бог этим треклятым французам, — сказал Шарп, — потому что сейчас я особенно зол.
— Бог никогда не поможет французам, — горько произнесла она. — Они позор Его творения. Ад будет набит французами.
— Значит, недостатка в компании у меня не будет.
Она шлепнула его по руке, на удивление сильно.
— Не говори так, Ричард! Ты делаешь Божье дело.
И он сделает это снова на северном берегу Адура, защищенном песками, приливами, бурлящим прибоем и вражескими пикетами. Затем с западным ветром пришел дождь, и они вернулись в город.