Тарасенков вынимает из кармана пачку отсыревших, пропитавшихся влагой писем жены, где все написанное сливалось в сплошные синие пятна. Каждый листочек в отдельности он бережно раскладывает на столе.
Из кают доносятся стоны.
— Раненые были доставлены на борт прямо с фронта, — спешно поясняет корабельный врач и тут же уходит.
Впрочем, горячие часы не только у врача. Все командиры «Ленинградсовета», свободные от вахты, заняты тем, чтобы разместить, одеть, накормить сотни спасенных людей.
У старшего помощника командира корабля жар, но он стоически переносит болезнь на ногах.
— Проверь, все ли товарищи накормлены и вызови ко мне Силкина, — говорит он вестовому.
В кают-компанию является баталер корабля, очень занятный парнишка: маленький, круглолицый, с рыжими волосами.
— Силкин, надо одеть наших гостей, — говорит старпом.
Старшина молчит, потом подозрительно оглядывает нас и вдруг спрашивает:
— А вещевые аттестаты у них имеются?
Мы на секунду даже опешили, и тут же по кают-компании прокатился громкий хохот.
— Аттестаты, старшина, рыбки съели, — отшутился старпом.
— А без аттестатов не могу. Действуем согласно приказу. Не положено. И все! Сами знаете, в военном деле порядок требуется. В Кронштадт придем, у меня ревизия будет. Мне за них в трибунал идти — мало радости, — вполне серьезно оправдывается Силкин.
— Чудак человек! Не об этом речь, — перебивает его старпом. — Личный состав корабля дарит пострадавшим товарищам свои вещи. Твое дело: пройти по каютам, кубрикам, собрать обмундирование и приодеть наших гостей. Понятно?
— Ах так! За счет командного состава, пожалуйста, на таких условиях сколько угодно! Мы по-пионерски — всегда готовы, — обрадовался Силкин и сразу бросился выполнять приказание.
После обеда баталер притаскивает в кают-компанию вороха одежды, обуви и белья.
— Я буду показывать каждую вещь, и кому понравится — подходи, примеряй и забирай. Ладно? — спрашивает Силкин.
Все соглашаются. Так открывается нечто похожее на аукцион.
— Брюки сорок восьмой размер, — выкрикивает Силкин и, подобно опытному коммерсанту, обводит нас неторопливым взглядом, пока не находится охотник до брюк, — пожилой, худой мужчина в сером свитере и широких морских брюках-клеш, изодранных в клочья.
— Тужурка парадная. Размер пятьдесят четыре.
— Давай примерю, — выходит юноша в холщовом костюме и, облачившись в длинную тужурку, глядит на себя, не выдерживает и смеется.
— Явно не подходит. Отставить! — замечают со стороны.
Мы поглощены переодеванием, и вдруг над нами раздается топот. По верхней палубе бегут люди. Слышатся слова команды. Что еще случилось?
А вот и выстрел пушки. Пулеметная очередь.
Ударили зенитки. Возбужденно кричат наверху наблюдатели:
— Слева по курсу самолет противника!
— Прямо по курсу пикирует самолет!
Нам, находящимся в кают-компании, самолетов не видно. Но отчетливо слышно противное завывание бомб и металлический звон при их падении в воду.
Смотрим на ходовой мостик, на фигуру в кожаном реглане с биноклем на груди. Мы впились в нее глазами, отлично понимая, что сейчас почти все зависит только от командира корабля старшего лейтенанта Амелько.
«Старший лейтенант! — разочарованно подумал я. — Не молод ли для таких испытаний? Вот если бы кораблем командовал капитан первого ранга — можно было бы на него положиться. А что старший лейтенант…»
Мы были слишком наивны, и число золотых нашивок на рукаве часто было для нас единственным мерилом человека. Какое глупое заблуждение!..
Положение серьезное. Над кораблем кружат не два и не три, а уже девять пикировщиков. С воем срываются «юнкерсы» в пике. Смотрим на командира: все ли он делает для спасения корабля?
Командир замечательно владеет собой. Он не выпускает ручку машинного телеграфа. Как только раздается завывание бомб, Амелько командует в переговорную трубу:
— Право руля! Лево руля!
И тут же быстро выпрямляется, запрокидывает голову и, наблюдая, куда летят бомбы, снова энергично подает команду.
Минуты затишья. Одни бомбардировщики сбросили смертоносный груз и исчезли, другие еще не успели появиться. С мостика слышен голос старшего лейтенанта Амелько:
— Сколько снарядов?
— Маловато осталось, товарищ командир: сто двадцать.