— Не разорвут, товарищ адмирал, руки у них коротки, — сердито откликнулся старшина Павлов.
Дрозд бросил на него добрый взгляд:
— И я так думаю.
И тут послышался протяжный вой сирен и где-то вдали на фортах глухо ударили зенитки. Воздушная тревога! Все насторожились в ожидании…
С угрожающим гулом со всех сторон неслись стаи самолетов. Несколько наших «ястребков» устремились к ним и пытались связать боем. Где уж тут… Они рассеялись, потерялись среди сотен немецких бомбардировщиков и истребителей, тучей летевших на Кронштадт.
Ясное сентябрьское небо потемнело: его закрыли птицы с черной свастикой.
— Самолеты со всех сторон! Держись, ребята! — последнее, что успел произнести Александровский со своего наблюдательного поста. Тут же рявкнули пушки, застрочили пулеметы. И все слилось в один невообразимый грохот, сквозь который различались только гулкие взрывы бомб…
Перед самолетами вспыхивали черные клубки. Один, другой… А третий угодил в мотор и бензобаки. Бомбардировщик вспыхнул и метеором пронесся над кораблем. Он мчался на полной скорости дальше, к маленькому островку Кроншлоту. И не дотянул, врезался в воду, взорвался на своих собственных бомбах…
— Ура старшине Павлову!
Все смотрели на спардек. Там у орудия стоял рослый, кряжистый старшина, еще не веривший в свою победу. Снова приближались самолеты и опять грохотали зенитки.
Один, должно быть самый отчаянный летчик, оторвался от группы, отвлекавшей пока на себя зенитный огонь, и камнем бросился вниз.
Как рассказывал мне Александровский: ему казалось — теперь все! Теперь никуда не донесешься! Вот тут придется смерть принять. Голова невольно втягивалась в плечи… А пулеметчик Вирченко будто только и ждал этого момента. Припал грудью к пулемету, нажал спусковой крючок. В небо протянулись огненные трассы — белые, красные, зеленые… Они подбирались все ближе и ближе… И наконец, хищная птица вспыхнула, и за ней потянулся шлейф густого дыма. Но бомбы были все же сброшены, и корабль вздрогнул… С правого борта сверкнуло пламя. На мостик посыпались куски раскаленного металла.
Дрозд, стоявший на мостике, схватился за голову. Кто-то бросился к нему: «Товарищ адмирал, вам плохо?!» Он прикрыл рану носовым платком, облокотился на переборку и, довольно быстро овладев собой, произнес:
— Смотрите, там пожар! Принимайте меры!
Лицо его стало совсем бледным, губы посинели, его взяли под руки и отвели в каюту.
Самолеты улетели. Смолкли зенитки. На палубе больше не бушевало пламя, только струился дым и пар. Все стихло. И тогда на мостике разразился спор.
— Я очень ясно ощутил два удара, — доказывал командир корабля капитан 2-го ранга Сухоруков. — Две бомбы попало в корабль. Одна в правый борт, а куда вторая — не знаю.
— Да нет, вы ошибаетесь, товарищ капитан второго ранга, — убеждал старший помощник. — Одна бомба, а вам показалось две…
— Нет уж, извините.
Уверенный тон командира заставил скептиков усомниться: а может, и впрямь в корабль попали две бомбы? Тем более Сухоруков упорно настаивал на своем и даже приказал всем спуститься вниз на розыски второй бомбы.
И вот вскоре на мостик явился несколько сконфуженный помощник с двумя матросами — Гончаровым и Пузыниным.
Оба стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно провинившиеся школьники.
— Так где же вторая бомба? — спросил Сухоруков.
Оказывается, вторая бомба не разорвалась, дошла до броневой палубы, пробила несколько переборок и очутилась в сорок пятой каюте, на койке. Гончаров и Пузынин, находясь поблизости, вбежали в каюту, отдраили иллюминатор, подняли на руки стокилограммовую бомбу и выбросили в воду. Явившись к своему командиру, доложили: «Неразорвавшаяся бомба списана за борт!»
— Как вы все-таки не побоялись, — допытывался Сухоруков. — Она ведь, дура, могла рвануть у вас в руках?
— Могла, товарищ командир, — согласился рослый здоровяк Гончаров. — А мы в тот момент об этом не думали.
— Ну, а все-таки, погибать-то никому не хочется?!
— Если бы мы погибли — это одно дело, а если весь корабль?! — произнес Гончаров и оборвал фразу, не найдя слов для дальнейших объяснений.
Впрочем, и так все было ясно…
Узнав эту историю, всегда невозмутимый и начисто лишенный всякой сентиментальности командир крейсера подошел к смельчакам и обнял их за плечи: