Мичман Белов понимал товарищей. У него тоже ничего не получалось. Он не отчаивался. Вместе с командиром группы примерялся, выбирал удобные положения, и хотя медленно, но работа понемногу налаживалась.
Стремясь экономить время и силы, моряки по молчаливому уговору до обеда не выходили из котельной, отменили даже перекуры.
Прошло две недели, а результатов все еще не было видно. Но командир котельной группы не огорчался. Главное, овладеть инструментом и приспособиться к необычным условиям.
Когда поставили первые две трубки, Монахов, принимавший во всех работах самое деятельное участие, воскликнул:
— Лиха беда начало! Теперь дело пойдет.
Он оказался прав. Темпы нарастали с каждым часом. К концу третьей недели моряки устанавливали уже 25 трубок в день.
Встретившись с командиром корабля, Гуз доложил:
— Сегодня тридцать.
Еще через два дня:
— Сорок! Завтра дадим не меньше пятидесяти.
Моряки работали с азартом. К концу дня они обессиленные выходили из коллектора, но прежде чем подняться на верхнюю палубу, подсчитывали, сколько смонтировано трубок.
Наконец, все трубки стали на свое место. Осталось произвести гидравлические испытания пароперегревателей.
— Ну как, — спросил в это утро у Гуза командир корабля, — выдержат?
Гуз, покраснев, ответил:
— Честное слово, товарищ командир, сегодня я чувствую себя как школьник перед экзаменом…
В котел подали воду. Начали испытания. Стрелка манометра медленно пошла в сторону, отмечая все возраставшее давление.
Командир котельной группы с волнением объявил:
— Двадцать атмосфер есть! Нажмите еще.
Стрелка отклонялась дальше.
— Двадцать две атмосферы!
До рабочего давления осталось еще три атмосферы.
— Продолжать испытания, — командовал Гуз, не отрывая глаза от приборов.
И когда давление было доведено до нормы, командир корабля капитан 2-го ранга Сухоруков подошел к Андрееву, Гузу, затем поочередно ко всем старшинам, краснофлотцам и крепко пожал им руки.
— Теперь мы с вами, друзья, готовы к новым походам, — сказал он с чувством облегчения и гордости за своих подчиненных.
Многих уже нет на белом свете, но жив Саша Бурдинов. Сколько он видел, что пережил… Он и по сей день в Ленинграде. Мы встречаемся как старые друзья. Возраст у него пенсионный, но работу не бросает.
— Привычное дело, — отшучивается он. — Блокадная закалка дает себя знать!
…Ремонт корабля шел тогда полным ходом, а в это самое время котельный машинист Алексей Потемкин лежал в госпитале. Его ранило 31 декабря, в канун нового, 1942 года. Сидели матросы в землянке на нарах, пили чай. Командир роты строго-настрого приказал: быть в полной готовности. Немцы, рассчитывая на внезапность, как раз в такую ночь и могут устроить вылазку… И потому моряки не раздевались. Оружие, патроны — все было наготове. А пока вспоминали новогодние вечера в мирное время. У каждого была своя семья, свое счастье, своя дорога.
— Интересно, что там, на корабле. Наверно, ребята притащили елку и встречают Новый год по всем правилам, — говорил Потемкин, подбрасывая в печь щепки, которые мгновенно вспыхивали, издавая сухой треск.
Дружок Потемкина замотал головой:
— Вряд ли. Там тоже готовность…
Командир взвода посмотрел на часы и напомнил:
— Твоя очередь проверять посты.
Потемкин оделся и вышел на мороз. Ночь была светлая, лунная. Под ногами хрустел снег. Потемкин осторожно пробирался по заснеженной траншее: «Надо бы ее углубить», — подумал он и услышал строгий окрик:
— Стой, кто идет?
— Свои!
— Пароль!
— Мушка. Отзыв?
— Патрон!
Бойцы сблизились.
— Что слышно? — спросил Потемкин.
— Тихо. Должно быть, фрицы Новый год встречают…
— Возможно, встречают, а все-таки надо смотреть и смотреть.
— На то мы и поставлены, — весело откликнулся боец. — С наступающим тебя!
— И тебя тоже. Давай лапу!
Оба сняли рукавицы, пожали руки и расстались.
Потемкин прошел всю траншею. И только поднялся в рост, решив пробежать несколько метров, оставшихся до следующего хода сообщения, как там, на немецкой стороне, застрочил пулемет. Алексей сделал еще несколько шагов вперед и упал лицом в снег…
Очнулся он в землянке. Друзья снимали с него телогрейку. Санитары сделали перевязку, а еще минут через пятнадцать он лежал в санках, укутанный тулупом, одеялами, и санитары повезли его в медсанбат…
И вот Потемкин уже почти два месяца в госпитале.