Артеменко поправился. Встал и, опираясь на костыли, восемь месяцев учился ходить. А потом вернулся на «Киров».
Едва он поднялся на палубу, как попал в объятия друзей. Сколько он видел теплых улыбок, сколько было сказано добрых слов! И Константин Сазонтович снова заступил на вахту. Только не на корабле. Узнав, что формируется оперативная группа хирургов для работы на далеких островах Финского залива, он пришел к начальству и заявил, что готов туда отправиться.
Артеменко служил потом на острове Лавенсаари. Не раз за это время открывалась рана и он снова оказывался в госпитале.
Судьба это или случайность, но он стал начальником того самого госпиталя, где проходил его передний край в суровые дни войны.
С полным правом можно сказать, что заслуженный врач РСФСР Константин Сазонтович Артеменко теперь многоопытный хирург. Много людей обязаны ему своей жизнью. И много ценного содержится в его научных статьях, основанных на опыте Отечественной войны.
В МОСКВУ
«Срочно прибыть в Москву для получения новых заданий» — телеграфировали мне из редакции «Правды».
По календарю близилась весна. Но зима не сдавала своих позиций. Свирепые морозы накрепко сковали землю. Как призраки стояли дома, изрешеченные бомбами и снарядами. Словно состарились и поседели решетки Летнего сада, разрисованные снежными узорами.
Правда, уже ощущался перелом: ежедневно на короткое время подавался ток. Вспыхивали лампочки в домах, и казалось, они оживали, начинали дышать. Увеличили нормы выдачи продовольствия, а это был самый верный признак того, что трудное время осталось позади и недалек день, когда Ленинград вырвется из тисков блокады.
Ранним морозным утром на попутном «Дугласе» я отправлялся в Москву. Мы пролетали над Ладогой — нашей кормилицей, по праву получившей в народе название «дорога жизни». Летели низко, над самой трассой. Под крылом самолета мчался поток машин с продовольствием и боеприпасами, мелькали ледяные домики, стволы зениток смотрели в небо. И даже люди в маскировочных халатах отчетливо виднелись с небольшой высоты. Потом пошли леса, шапки снега на деревьях, завьюженные поселки. И наконец, штурман объявил: «Пролетели Клин!» Я глянул вниз: там стояли скелеты зданий, обожженных пожарами. Думал: сколько же потребуется лет и человеческого труда, чтобы все это отстроить заново…
Москва меня поразила спокойствием и деловым ритмом.
После голодного Ленинграда я попал в райскую обитель. Едва переступив порог редакции, я очутился в объятиях нашего хозяйственника Метельского, который первым делом повел меня в буфет, вручил талоны на питание и строго наказал официанткам: «Этого товарища кормите досыта. Он из Ленинграда».
Скоро я убедился, что слово «Ленинград» имело магическую силу не только для девушек из редакционного буфета. Кого я только ни встречал — все с сочувствием и восхищением произносили имя нашего города.
Ленинград был для всех мерилом стойкости и мужества. Это я еще раз понял при первой встрече с редактором «Правды» Петром Николаевичем Поспеловым. Он отложил на время все свои дела, а их было всегда великое множество, велел помощнику никого в кабинет не пускать и, сев рядом со мной, подперев голову руками, с напряженным вниманием слушал мой рассказ о Ленинграде и Балтике. Затем подробно выспрашивал о работе Вишневского, Ганичева, Воронова и всех правдистов. В его словах тоже чувствовалось восхищение Ленинградом и нашими товарищами, которые несут там свою трудную вахту. Заключая нашу беседу, Петр Николаевич сказал:
— Поскольку в Ленинграде положение стабилизировалось, мы вызвали вас и хотим послать в Севастополь. Как вы к этому относитесь?
Я ответил, что черноморский театр меня очень интересует. Тем более что там член Военного совета Николай Михайлович Кулаков — старый знакомый из числа нашего актива.
— И это мы учитывали, — заметил Петр Николаевич. — Скоро исполняется полгода обороны Севастополя. Мы хотим посвятить этому событию целую полосу. Желательно, чтобы товарищ Кулаков выступил со своей статьей. Об остальном вы поговорите с полковником Лазаревым, он полностью в курсе дела…
На этом мы расстались. Теперь я отправился знакомиться с новым начальником военного отдела полковником И. Г. Лазаревым, которого в лицо не знал, только получал телеграммы за его подписью.
Войдя в кабинет, я представился. Из-за стола поднялся невысокий, кряжистый полковник. Он сразу перешел к делу.