— Иди! — глухо, но решительно проговорил Шванеке.
— Идти? Куда?
Мутновато-апатичный взор Тартюхина оживился.
— Откуда мне знать, куда? Уходи отсюда, исчезни, валяй туда, откуда пришел, к твоим…
— К моим?
— Не прикидывайся дураком! — злобно бросил Шванеке. — Думаешь, я не знаю, кто ты и откуда?
— Знаешь, — кивнул головой Петр Тартюхин. — Только почему не убьешь меня?
— Убью, богом клянусь, убью! Но… не теперь. Не сейчас. И не здесь!
Шванеке молниеносно метнулся к столу, схватил Тартюхина за грудки, с нечеловеческой силой перевалил его через стол и пнул к дверям.
— Иди! — заорал он. — Слышишь? Убирайся отсюда! Но мы еще с тобой встретимся!
Азиат молча поднялся с земляного пола, не глядя на Шванеке отворил дверь и вышел на мороз. Побледневший Шванеке застыл в неподвижности, привалившись к столу. Какое-то время он слышал поскрипывавшие на снегу валенки русского, потом, подняв голову, увидел сквозь распахнутую дверь, как тот вставляет концы валенок в самодельные лыжные крепления — примитивные, какими пользовались с бог ведает каких времен степные жители, чтобы бороздить просторы снежных океанов Азии. Потом скрип лыж стал удаляться, а некоторое время спустя пропал вовсе.
Шванеке обнаружил Кроненберг. Он с шумом ввалился в хату, таща за собой мешок картошки, обнаруженный им в одной из хат под соломой.
— Карл, дорогой, что с тобой? — заахал санитар.
Шванеке, подняв голову, непонимающе уставился на невесть откуда взявшегося здесь Кроненберга.
— Что ты сотворил с этим «иваном»? Он как угорелый промчался мимо меня, спрашиваю, что случилось, он ни слова в ответ, только дунул прочь, будто на своих двоих в Москву собрался.
Отдуваясь, он положил мешок у дверей и вошел в хату. Там по-прежнему смердело еще не успевшим выветриться самосадом, Кроненберг едва не поперхнулся.
— Вы что с ним здесь, трубку мира раскуривали?
Шванеке поднялся, молча прошел мимо Кроненберга, ногой отпихнул загородивший проход мешок и вышел на улицу. Светило зимнее солнце. День уже клонился к вечеру. Вокруг было белым-бело от отливавшего синевой снега, Шванеке даже зажмурился. По деревне сновали грузовики, а вдали через поле с рокотом катились мотосани. Наверное, первых раненых доставляют, отрешенно подумал Шванеке.
Кроненберг, подхватив мешок, попытался нагнать Карла Шванеке.
— Объясни, что с тобой? — с тревогой продолжал расспрашивать санитар. — Грусть-тоска накатила?
Не оборачиваясь, Шванеке сквозь зубы послал Кроненберга подальше и, ускорив шаг, исчез за углом крестьянской хаты.
— Нет, утонченность этому человеку не грозит, — со вздохом заключил Кроненберг, отирая со лба пот. — Даже если до конца дней своих будет зубрить поэтов-классиков…
В госпитале доктор Хансен стоял у операционного стола. Ассистировал ему Эрнст Дойчман. Оба работали молча, сосредоточенно, проворно, словно уже не один год трудились вместе. Когда закончили с последним раненым — проникающее осколочное ранение в области бедра — осколок мины прошел буквально в нескольких миллиметрах от кости, они решили перекурить. Устало вытянув ноги, они долго просидели на деревянных ящиках, не говоря ни слова, только выпуская дым.