Ждать пришлось недолго. Минуты две спустя, может, чуть больше он почувствовал, как тело Беферна дрогнуло, и тут же из лесу донесся сухой треск выстрела. Он бросил тело и осмотрел его. На самой переносице темнело идеально круглое небольшое отверстие, а сзади на каске — рваная дыра, оставленная прошедшей навылет снайперской пулей. Да, мрачно усмехнулся про себя Шванеке, бывает, что даже из войны можно извлечь пользу. А эти ребята, русские, стреляют что надо…
После этого он бросился к пулемету и открыл беспорядочный огонь длинными очередями по лесу, нажимая и нажимая на спуск, пока не истощилась лента. Шванеке заправил новую и вновь продолжал прочесывать лес, чувствуя, как молотит в плечо приклад. Глаза его горели безумно-веселой яростью.
— Ну вот, — процедил он, — хватит пока.
Гибель обер-лейтенанта Беферна была воспринята в батальоне весьма сдержанно.
Его фамилия появилась в соответствующих документах. Гауптман Барт сообщил по телефону Обермайеру:
— Он всегда был очень порывистым молодым человеком. Такие встречаются, и нередко.
А Вернер, для которого с гибелью Беферна разом отпали все проблемы, с оттенком простодушия произнес:
— Бедняга! Отправился на тот свет, даже не переспав ни с одной девчонкой…
Вот только Крюль впал в задумчивость. Надо сказать, что батальон не скорбел по героически павшему от злодейской пули русского снайпера, нет. Напротив, подразделение вздохнуло с облегчением, в особенности его тыловые службы, к которым покойный Беферн так трепетно относился. И Крюль, понимая, какую ненависть этот обер-лейтенант вызывал решительно среди всех солдат, да и не только солдат 999-го штрафбата, невольно задумался и о своей участи. И хотя после знаменательного эпизода в траншее и выхода из-под обстрела русских отношение солдат к нему изменилось в лучшую сторону, Крюль все же не мог гарантировать, что и с ним в один прекрасный день не обойдутся подобным же образом. В конце концов, к чему в армии фельдфебель? Чтобы отравлять жизнь солдату.
Дня рядового же Шванеке история не закончилась скромными похоронами обер-лейтенанта на солдатском погосте за хатами Бабиничей.
Первым, кто стал расспрашивать его о деталях, причем еще на похоронах, был унтер-офицер Хефе.
— Его снайпер снял! — кашляя, объяснял Шванеке.
Будучи непревзойденным актером, Шванеке следил, чтобы голос его звучал как можно правдоподобнее.
— Где это произошло?
— Там, где я был на посту, у самого леса.
— Ах так… — протянул Хефе, искоса поглядев на Шванеке. — Впрочем, туда и дорога этой скотине. А кто еще был при этом?
— Никого. Я да он.
— Выходит, ты — единственный свидетель?
— Выходит.
— И ты не помешал этому идиоту, когда тот высунул башку из окопа?
— Разве можно указывать офицеру?
— Ты хоть его предупредил?
— Ну конечно.
Разговор с Обермайером оказался посложнее. Этот долго и нудно выспрашивал обо всех подробностях.
— Сколько времени пробыл обер-лейтенант Беферн у вас на посту?
Шванеке задумчиво уставился в потолок:
— Да минут, наверное, с пять, не больше.
— И что вам говорил обер-лейтенант Беферн?
— Ну, когда увидел меня, он сказал: «Ты — свинья тупая!»
Обер-лейтенант внимательно посмотрел на руки стоявшего перед ним Шванеке. И хотя он не испытывал ни малейшей жалости по поводу героической гибели ненавистного адъютанта батальона, этот инцидент показался ему подозрительным. И его долг офицера — да и не только офицера — состоял в том, чтобы всесторонне изучить обстоятельства гибели Беферна. С другой стороны, Обермайер готов был верить в то, что это была трагическая случайность, и на этом закрыть дело. Но ни одного свидетеля у Шванеке не было, кроме его самого, разумеется, размышлял Обермайер, так что этот Шванеке вполне мог и насочинять. В таком случае последствия могли бы быть чудовищными. Все было слишком запутанно, чтобы провести мало-мальски объективное расследование, и все же… И все же, в лице Шванеке мы имеем дело не просто с каким-то там солдатиком, а с уголовным преступником, стоит только взглянуть ему в глаза, и ты сразу понимаешь, что такой человек способен на что угодно, вплоть до преднамеренного убийства.