Впрочем, мнение Виссека интересовало его мало. Он и сам отлично понимал: шансы почти равны нулю. Повернувшись, доктор Кукиль медленно направился к дверям, казалось, каждый шаг стоил ему неимоверных усилий.
Доктор Виссек посмотрел ему вслед. Ненависти к этому человеку он больше не испытывал.
В Борздовке царил большой переполох. И не только потому, что обер-фельдфебель со своей раненой ягодицей стал центром всеобщего внимания: ввязался в продолжительную дискуссию с Кроненбергом по поводу смены повязки, да и вообще лез ко всем по всякому поводу и без. Внес свой вклад и Шванеке. И второй, и третий допросы, проведенные обер-лейтенантом Обермайером, как и первый, оказались безрезультатными. Шванеке напрочь отрицал свою причастность к гибели Беферна. Действовал он как человек, искушенный в таких делах, и почти убедил Обермайера, что, мол, все подозрения в отношении его беспочвенны.
— Дело ясное, иногда такие мыслишки приходили мне в голову, мол, взять да и… Ну, словом, вы понимаете, о чем я… Но кому из солдат они не приходят? Скажите, герр обер-лейтенант, какому солдату они не приходят в голову, если твой начальник… Вы понимаете меня! Но решиться на такое? Да боже избави! Вы же сами сказали, просто так это не бывает — нужно все продумать и подготовить. А у меня и времени на это не было. Посудите сами — сначала я валялся в госпитале, потом меня прямиком на пост отправили. Откуда мне было знать, что именно тогда обер-лейтенант Беферн заявится именно ко мне с проверкой? Все было так, как я рассказывал: значит, говорю ему: «Вы там поосторожнее, герр обер-лейтенант! Там засели снайперы!» А обер-лейтенант мне и говорит: «Пересрал небось, говнюк?» И возьми и высунись, а тут хлоп! И конец. Вот так все и было!
Протоколы допросов вместе с рапортом доктора Хансена Обермайер передал гауптману Барту и вдобавок имел с ним телефонный разговор. Каким-то образом линия уцелела, и связь оставалась сносной.
— Все это лишь предположения… — высказался Барт. — Ничего вам этому субъекту не доказать. Никто ничего не видел…
— Так как мне с ним быть? — недоумевал Обермайер. — Посадить под арест?
— Нет, это незачем.
— Но ведь он может…
— Вы хотите сказать — он может дать деру? Куда? К партизанам? Ему отлично известно, что партизаны пленных не берут. А через передовую к русским ему не пробраться. Нет-нет, держите его в пределах досягаемости. Пристройте его где-нибудь при штабе, он малый сообразительный. И ни в коем случае не давайте ему понять, что вы до сих пор его подозреваете. Да, вот я еще о чем хотел вас спросить… Почему вы вообще столько внимания уделяете этому якобы убийству? Если мне не изменяет память, вы и сами этого Беферна недолюбливали.
— Тут дело в принципе, герр гауптман.
— Мой дорогой Обермайер. Вы когда-нибудь здорово поскользнетесь на своей принципиальности. Прислушайтесь к моему совету… Кому-кому, а мне известно, что такое игра в принципиальность.
В результате Шванеке остался в Борздовке при штабе. Однако всем, кто его знал до сих пор, бросалась в глаза произошедшая с ним перемена. Он стал еще ворчливее и замкнутее, а отвечая на вопросы любопытных, просто отбрехивался. И все время пребывал в странном беспокойстве, даже по ночам спать перестал. Словно зверь в клетке, он не находил места — то отправится кружить вокруг Борздовки по снегу, то пойдет по дороге на Бабиничи, то в сторону Горок или Орши…
Дело было не в Беферне. Если для кого-то эта история не кончилась, Шванеке давно поставил на ней жирную точку. Он искал встречи с Тартюхиным. Правда, Шванеке и предполагать не мог, что между Оршей и их прежним лагерем под Познанью шел оживленный обмен сведениями, касавшимися его и обер-лейтенанта Беферна. И хотя прямых улик против Шванеке не было, прежние его делишки были как на ладони. И будь даже его биография первозданно чиста, как только что выпавший снег, он был и оставался под подозрением. А если ты под подозрением, да еще солдат штрафбата, тут… Стишком долгое пребывание под подозрением стоило головы и людям из обычных подразделений вермахта.
Штабсарцт доктор Берген решил вновь послать помощника санитара Эрнста Дойчмана в Оршу.
— Вы этого типа с аптечного склада знаете, вам и карты в руки, — заявил ему доктор Берг, подавая Дойчману длинный список всего того, что позарез было нужно госпиталю. — Если вы хоть четверть из этого добудете, мы будем распевать от счастья.
Чем ближе мотосани подъезжали к Орше и к берегу Днепра, тем сильнее росла взволнованность Дойчмана. Он не сомневался, что сумеет урвать время для встречи с Таней. Он снова явится к ней, когда девушка будет спать, снова обрадует ее, как и в прошлый раз… Снова станет на колени у постели, возьмет ее голову в ладони, и снова окажется вне прошлого, вне настоящего, вне воспоминаний, в новом мире, где нет места ни Юлии, ни Берлину, ни доктору Дойчману из Далема, ни той жизни, из которой он оказался столь стремительно вырван. Он будет просто Дойчманом, рядовым 999-го штрафбата, солдатом из 2-й роты, помощником санитара, которого погнали выбивать для госпиталя бинты, вату, морфий, кардиазол, противостолбнячную сыворотку, эвипан. Никем и ничем больше: номером в длиннющем списке личного состава вермахта, именем в череде миллионов имен. И еще: счастливым человеком. Тем, кого не грызет раскаяние за мгновения забытья, кто не в состоянии осмыслить того, что изменил той, которая была сейчас где-то далеко-далеко, настолько недосягаемой, что от нее в памяти остался лишь прекрасный образ, который он когда-то с восхищением и страстью долгое время созерцал и который безраздельно принадлежал ему.