Он рассеянно провел рукой по лицу. Глупо верить в чудеса. Не было их и нет — Юлия умерла.
Сняв шинель, он хотел положить ее на деревянные нары и вдруг застыл и стал озираться. Нет, все же было нечто такое, что он обязан был предпринять… Нет, это не только он один повинен в смерти Юлии… Нет, не он один. А почему он, собственно, торчит здесь? В этой грязной, завшивленной норе? К чему вообще это все? Как он мог спутаться с этой Таней? Да, ему хотелось утешения, он стремился хоть как-то отгородиться от царившего вокруг кошмара, забыться… А виноват во всем был не он, Эрнст Дойчман, а тот, кто накатал ему это послание. Доктор Кукиль. Если бы не этот злосчастный доктор Кукиль, он бы сейчас жил в Берлине, работал вместе с Юлией. С его красавицей Юлией, милой Юлией, которая была ему не только женой, но и другом, товарищем по работе, единомышленницей…
Дойчман торопливо стал отрывать куски картона, которым снизу были обшиты нары, потом, положив картон на колени, взял карандаш и стал писать:
«Доктор Кукиль!
Я получил ваше письмо. Вероятно, вам будет малоинтересно, если я примусь описывать, какое омерзение вызвал у меня ваш жалкий лепет. Но я все же решил ответить вам. В первую очередь хочу сказать, что уловил между строк то, что вам сейчас не дает покоя чувство вины. Но этого мало, герр доктор Кукиль. Я готов поверить, что седых волос на вашей голове от этого не прибавится, — вы, насколько я вас знаю, не принадлежите к числу тех, кто способен сострадать, сочувствовать людям, на долю которых по вашей милости выпали муки. Если бы я мог сейчас — а я от всей души сожалею, что такой возможности не имею, — я бы избил вас и выкрикнул прямо в вашу бесстыдную физиономию, чтобы вы наконец поняли: „Вы, вы во всем виноваты!“ В том, что Юлии нет, в том, что… ее нет, что она… умерла… умерла…»
Карандаш выпал из пальцев. Горящими, сухими глазами Дойчман уставился в пол и долго сидел так, не шевелясь. Как сейчас хорошо было бы расплакаться… Разрыдаться. Но — не могу, и все. Боже мой, если бы этот человек вдруг оказался бы здесь! Погруженный в размышления, Дойчман даже не заметил, как открылась дверь каморки и кто-то вошел. Это был Шванеке.
— Что у тебя приключилось? — спросил он, садясь рядом с Дойчманом на нары и глядя ему прямо в глаза.
— Ничего не приключилось. А чего ты пришел? — спросил Дойчман.
— Понимаешь, профессор, ищу себе компанию, — ответил Шванеке. — Пока мне не отсекли башку…
Дойчман молчал, смысл слов Шванеке не сразу дошел до него.
— Башку? — недоуменно спросил он. — Тебе? За что? Ты с ума спятил!
— Я-то нет, зато вот другие точно спятили. Они уже точат топорик для меня, можешь мне поверить. Или веревочку мылят. Сперва они сунули меня в штрафбат, сказав на прощание: эй, парень, когда отправишь на тот свет достаточно русских, тогда ты снова наш. А тут вышла эта идиотская история с этим недоумком…
— С Беферном?
— Ну а с кем еще? С ним.
— Но ты же его не убивал! У них же нет никаких доказательств!