Они вдвоем, сын и отец, приближались к Нине, а Сергей Саввич, кивнув в их сторону, сказал:
— А вот, Нинушка, и твои мужики.
— Здравствуйте, дядя Сережа! Здравствуйте, тетя Марья! — учтиво и неспешно поздоровался Виктор Николаевич, а потом уже осмелился улыбнуться жене.
Он расслышал то, что сказал Нине старик, и сердце, радостно екнув, взлетело до горла и жаром обдало лицо. Неужели придет к нему его счастье и заживут они, Курносовы, все вместе, семьей?
— Спасибо тебе, Витя, — поблагодарила старуха. — Спасибо, что карточку Андрееву нашел. Да как хорошо ты все с ребятами устроил. Благолепно, красиво, и огонечек красненький, будто лампадочка перед иконкой в святом углу горит.
— Это символический Вечный огонь, — пояснил Андрюша. — Символизирует вечную память о погибших героях.
— Ну а я что, внученочек, говорю? Вечно я об Андрее своем слезы лью и помню его. Разве может мать единственного сына забыть? Вот подрастешь маленько, заберут тебя служить в армию, думаешь, мамка твоя не поплачет о тебе? Еще как слезки-то лить будет. Да не дай ей господи, чтобы так, как я об своем.
Страх разлуки с Андрюшей остро кольнул Виктора Николаевича, напомнил: «Я здесь. Я с тобой». Ощущение страха никогда не забывалось. Оно заслонялось иными мыслями и волнениями, приглушалось, но окончательно не проходило никогда. Сидело, притаясь и скрючившись, ржавой острой пружиной на донышке души. Даже теперь, когда жизнь налаживается, когда эта пружина должна бы пропасть, исчезнуть навсегда, она распрямилась чуток, ворохнулась старой болью. Но зачем же, однако, кликать беду? Не станет же Нина ни с того ни с сего лишать Андрюшу отца? Все во власти Нины. Захочет она, и счастливый отец Андрея Курносова превратится в одинокого, брошенного, никому не нужного пьяницу Витьку Курносова, который будет с утра околачиваться возле винного магазина, дожидаясь, чтобы начали водку продавать. Дождавшись, будет пить в подворотне с такими же забулдыгами, будет валяться в грязи. А сын Андрюша с мамой пройдут мимо и брезгливо шарахнутся от него.
— Па-а, ну идем, — позвал Андрюша. — Идем покажем маме, как получился портрет.
— Идите, идите, — ответил Виктор Николаевич, доставая сигареты. — Проводи маму. А я подожду вас здесь. Постою, покурю.
А рука почему-то дрожала и не попадала в карман. Жена и сын, оба стройные и красивые, удалялись, и Курносов смотрел на них пристально, любовался ими, будто видел в последний раз. Он был счастливым отцом все эти годы, а что сделал такого выдающегося, что преодолел или приобрел для достижения этого счастья, в чем перепрыгнул себя выше головы? Ни в чем! Просто любил своего сына и не представлял себе, как мог он жить на свете, не будь у него отцовской любви. Удивлялся, когда слышал сетования иных родителей, что вот заботишься о ребенке, тратишься на него, отдаешь ему время и сердце, а он вырастет — и не оценит должным образом, и не вспомнит твою доброту. Но какая же то доброта, если требует она непременной благодарности? Добро бескорыстно, а родительское счастье в том и состоит, что сын или дочка сию минуту у тебя есть…
— Черт-те что! — обругал себя Виктор Николаевич в следующее мгновенье. Вот пожалуйста, предоставился случай быть вместе с Ниной, а на него накатил какой-то кошмар. Ведь все складывается хорошо!
Домой Курносовы возвращались все вместе, втроем. Не спешили. Свернули на бульвар, прошли до пятачка возле площади. Андрюша подбежал к мороженщице и купил три эскимо на палочке и угостил родителей. Огорчился, что не хватило денег на любимый ореховый пломбир. Купили и пломбир. Сели на скамейку — не ходить же с такой уймой мороженого. Потом прогулялись еще до Трубной и обратно, и странно, Виктор Николаевич уже не чувствовал необычности, уже не удивлялся своему сегодняшнему счастью, как будто и вчера, и всю жизнь так было, как будто не расставался он с Ниной, не разводился, а жили они дружно и неразлучно и гуляли по бульвару каждый день.
Андрей то чинно вышагивал рядом с матерью, то уходил вперед, присаживался на скамейку и ждал. И вот когда он сидел, Виктор Николаевич, взглянув на сына, вспомнил Шурку Лагина, как это бывало много раз. И сейчас вспомнил, как шли они потихонечку с Ниной и, не доходя этой скамейки, на которой теперь сидит Андрюша, встретили высокого белобрысого парня в расстегнутой шинели, такого беловолосого, что издали он казался седым. У Андрюши тоже белые льняные волосы, прямые, не волнистые, как у матери, и не кудрявые, какие были в молодости у отца. Брови у Андрюши тоже совсем темные, коричневые, и заметны уже будущие складочки за уголками четкого рта. А у Виктора Николаевича подбородок мягкий, скошенный, углы губ безвольными морщинками съезжают вниз.