Прощаясь с Галей, Ярина сказала ей с улыбкой:
– И чего это ты, девка, над Панасом куражишься? Ведь за штундаря батько все равно не
выдаст. А Панас чем не жених? Волов у него четыре пары, да баштан, да денег старый что ему
оставит! И из себя чем не казак? Не правда ли, девчата? – обратилась она к гостям.
Девушки захихикали, некоторые довольно принужденно.
– Ну и берите его себе, Ярина, голубка, коли он вам так люб, – отшучивалась Галя. – Мне
ни его волов, ни его самого не надо.
– А отобью, смотри, право, отобью. Не зевай, – сказала Ярина, – даром, что я уже старуха.
Только потом, смотри, не сердиться.
– Не буду, голубочка, ей-ей. Хоть одним меньше, все лучше, – Галя продолжала в том же
веселом тоне.
Но на душе ей было не весело.
Павел ее бросил, а Панаса с его волами и баштанами и деньгами отец не даст так-то легко
бросить.
Когда она вернулась домой, усталая, в свою чистую жесткую постель, ей вдруг
представилось лицо Павла, когда он, бледный от волнения, схватил ее за руку.
"Ах, если б взаправду помогла Ярина!" – подумала она и улыбнулась, – и так заснула с
улыбкой на своем милом детском личике, освещенном полною луною.
Глава IV
Старуха Ульяна, мать Павла, была ревностной и, для женщины, довольно начитанной
штундисткой. Но хотя она и знала все штундистские тексты, и соблюдала все штундистские
обычаи, и даже иногда проповедовала, но все-таки против одной заповеди она сильно грешила:
она сотворила себе своего собственного кумира в образе сына, которому поклонялась и который
чтила больше, чем многие из грешных "церковников" чтут своих угодников и свои иконы. Она
жила сыном и для сына, считая его не только складом всех добродетелей, но и кладезем всякой
премудрости. И в новую-то веру она перешла больше потому, что знала, как обрадует этим
сына. Понемногу она втянулась в нее сама: Павел был так исполнен этой верой, что она,
незаметно для самой себя, уходила в нее все глубже и глубже. Но это было делом привычки и
повторения, а не страсти, которая вся ушла у нее в сына. Ульяна звалась, по крестьянскому
обычаю, "старухою", но вовсе не была стара: ей едва минуло сорок пять лет. Взглянув на нее,
как она собирала ужин, ожидая прихода сына, ей нельзя было бы дать больше сорока. На
колокольне пробило восемь. К этому времени Лукьян кончал обыкновенно проповедь. Через
полчаса Павел будет дома. В комнате стало совсем темно. Ульяна сняла с полки трехрогий
каганец, засветила один рожок и поставила на стол, осветив тусклым светом широкий дубовый
стол без скатерти, на который она положила каравай непросеянного пшеничного хлеба и
поставила деревянную коробку с солью и большой деревянный жбан с грушевым квасом. Киот
без икон зиял, как черная яма, в почетном углу. По стенам виднелись две-три лубочные
картинки, содержания которых при тусклом свете нельзя было разобрать. Вдоль стен тянулись
темные гладкие скамейки, блестевшие, точно полированные.
Ужин был уже готов и стоял в тепле, в огромной кубической печи, занимавшей чуть не
половину комнаты. Хотя огонь в, ней чуть теплился, в избе становилось невыносимо душно.
Ульяна отворила двери настежь и, высунувшись в окно, довольно долго глядела, во двор на
дорогу, по которой должен был вернуться Павел. Потом, вздохнувши, она отошла от окна и
стала хлопотать по дому, чтобы как-нибудь убить время. Она пошла в клеть и отсыпала в
горшок пшена на завтрашний обед. Потом она заглянула в закуту, намешала корм свинье,
подложила охапку сена каурой кобылке и подсыпала гречки в курятник. На дворе валялось
опрокинутое лукошко. Ульяна подняла его и повесила на колышек под навесом. Потом она
вернулась в избу и, засветивши все три рожка каганца, села у окна, вынула чулок и стала вязать
с довольным видом. Теперь Павел должен вернуться с минуты на минуту.
Но минуты проходили за минутами, а Павла все не было. Наконец загудел колокол и
пробило девять. Павла все нет как нет.
– К Ярине за Галькой пошел! – сказала себе Ульяна с сердцем. – Не придет до полуночи.
Она потушила все рожки, чтобы не тратить без нужды масла, и снова села к окошку,
продолжая вязать в темноте. Быстро ходили в проворных сухих пальцах Ульяны иглы, сердито
постукивая друг о друга и сверкая от времени до времени злым коротким блеском, как жало
змеи, когда лунный свет падал на них. Ульяна думала о девушке, которая отняла у нее сердце