Когда народ собрался к Кондратию, решать уже было нечего: все уже согласились
единодушно поступить так, как говорил Павел, которому это решение было открыто свыше.
Выходя из избы Кондратия, Павел с Ульяной наткнулись на толпу, предводимую старостой
Савелием, которая возвращалась с Лукьяновского поселка. Там дело не обошлось так мирно, как
в самой Маковеевке. Впереди, рядом с Савелием, шел Демьян, весь растерзанный, без шапки, с
кровавыми подтеками на лице. Руки его были связаны сзади кушаком, за концы которого
держали его два мужика. Он упирался, как бык, и видно было, что кто-то, не видный за его
спиной, подталкивал его сзади.
Павел подошел к толпе.
– Так-то вы свою веру чествуете? – сказал он.
– А вот тебя-то нам и нужно, – крикнул Савелий.- Без тебя отцу Паисию обедня не в
обедню будет. Хватай его, ребята!
– Опомнись, не безобразничай. Ты старый человек, – остановила его Ульяна. – Разве
церковь у вас съезжая, чтобы людей туда силком тащить?
Демьян, стоявший все еще связанным, мотнул головой, как бык, и зарычал.
– Сказал, что уйду, и уйду! Все равно не удержишь. Савелий пожал плечом.
– Мне что? Уходи себе. Я свое дело исполнил.
– Слышишь? – сказала Ульяна. – Вот мы так сами охотно идем. Держали мы собрание
насчет приказа идти поучение слушать, и решили братья быть в церкви сегодня. Мы иконам не
кланяемся и попам не верим. А послушать ваших попов – почему не послушать. Нет в том греха.
Может, что нам будет и на пользу.
– Так чего же ты раньше не сказала? – вскричал Савелий.
– А ты бы нас собрал да спросил, прежде чем безобразничать, – укоризненно проговорила
Ульяна.
– Вишь ты, – проговорил Демьян, все еще- связанный. – Мне и невдомек. Что: ж, я миру не
отказчик. Коли мир что решил, и я туда.
Толпа стояла в смущении, опустивши руки, не решаясь сознаться в собственной глупости и
не решаясь разойтись, ничего не сказавши.
– У-лю-лю-лю-лю, – вдруг раздался дикий вопль юродивого Авдюшки, который выскочил
из-за угла и, махая руками, бежал по улице. – У-лю-лю-лю! Бей, жги, говори! – бормотал он,
мотая всклокоченной, лохматой головой.
– Тьфу ты, леший, перепугал зря, – со смехом сказал Савелий, когда юродивый скрылся за
угол.
Толпа рассмеялась и добродушно стала расходиться. Демьян ушел к Павлу умыться и
привести в порядок свой костюм, прежде чем показаться на народе.
Глава XXIII
Церковь была полна народу. Все ожидали чего-то необыкновенного, и только совсем
дряхлые старики да больные остались дома. Когда Галя пришла с отцом и матерью, церковь
была почти полна. Ей не хотелось оставаться на виду. Протискавшись кое-как сквозь толпу, она
пробралась в задний угол, где ее никому не было видно, но откуда она могла видеть все. Рядом с
ней оказалась Ярина.
– А ведь штундарей, говорят, на колени посреди церкви поставят и перед всем народом
каяться велят, – шепнула она.
– Что ты! – встревожилась Галя.
– Дьячок сказывал. Поставят на колени и велят говорить на себя всякие слова. А кто не
захочет, того попы свечками подпекать будут.
– В церкви-то? Что ты мелешь! – сказала Галя.
– Верно говорю, – настаивала Ярина. – Кому и знать, как не дьячку? А Павлу твоему,
говорят, уже и-и! как досталось! Он в церковь не хотел идти. Уперся; "Убейте, говорит, а не
пойду идолам кланяться". Они ведь иконы идолами зовут.
Галя испуганно слушала. В словах Ярины было что-то напоминавшее ей Павла.
– Ну, ну, говори! Что же? – понукала она подругу, которая замолчала, засмотревшись на
входившего в это время Панаса.
– Ну так вот. "Не хочу, говорит, идти вашим идолам кланяться". Они его тащить, а он не
идет. Ну, началась тут драка, и его, бедного, так избили, что, говорят, теперь при смерти лежит.
Глаз вышибли, ногу сломали и два ребра.
– Ах, боже мой! – прошептала Галя. – Да не может быть!
– Кум Терентий рассказывал. Он ему ногу правил и на глаз примочку ставил.
В это время у входа произошла некоторая суматоха, и в церковь вошла кучка штундистов,
среди которых выделялась высокая, красивая фигура Павла.
– Ах, да вот и он сам. Спроси самого, – сказала Ярина, забыв, что говорила за минуту.
Гале было не до того, чтобы разбираться. Она ужасно обрадовалась, увидевши Павла. Он
был цел и невредим, и в нем было сегодня что-то особенно бодрое, торжественное. Таким она
его никогда не видала.
Попы были уже в ризнице, но обедня еще не начиналась. Павел обвел глазами толпу. На