– Ну, вот так и есть! – крикнуло несколько голосов в толпе.
– Бежит и воет; показалось мне, будто Авдюшка-юродивый, – шамкал Спиридон.
– Ну какое там Авдюшка! Это тебе сослепу показалось, – смеялась толпа, в головах которой
убеждение в виновности штундистов засело гвоздем.
– Кабы не они, – сказал Савелий, – так чего бы погорели одни православные и ни одного
штундаря?
– Так, так! Верно: это они, нехристи, бусурманы проклятые.
Замечание Савелия оказалось справедливым: случайно штундистские избы были рассеяны
частью по той стороне улицы, которую огонь пощадил, частью в южной половине деревни, куда
пожар не распространился.
Толпа вдруг остервенилась.
Не известно кто крикнул:
– Ребята, идем бить штундарей!
И все бросились по этому крику, точно по команде.
Ближайшим оказался дом Кондратия. Толпа ворвалась туда, выломав двери. Но в доме не
было ни души. Мигом все было изломано, окна выбиты, сундуки взломаны, и все, что
попадалось под руку – платье, горшки, мешки с хлебом, – все было порвано в клочья, побито,
рассыпано. Побежали в следующий дом: там тоже никого не было, кроме маленьких детей,
которые с испугу забились под печку.
Штундисты собрались в это время на моление в Лукьяновой пасеке. Но об этом никто не
вспомнил.
– Ага, попрятались! Знают, анафемы, свою вину! – кричала толпа, разъяряясь все больше и
больше.
В Книшах насчитывалось шесть штундистских домов. Все они подверглись одинаковой
участи. Остервеневшая толпа жаждала новых жестокостей.
– Ребята, идем Павла бить. Он всему делу заводчик, и ему некуда сбежать с расшибленной
головой.
– Идем, идем. Он всему делу заводчик. С него бы начать.
С палками и вилами народ повалил полем в Маковеевку.
Паисий оставил отца Василия в деревне, наказав ему не допускать народ до крайних
пределов неистовства, а сам пошел за толпою. Он рад был дать острастку еретикам, но и
начинал немного побаиваться, как бы дело не зашло слишком далеко и ему потом не досталось.
Павел лежал на лавке с повязанной головой. У изголовья, лицом к больному, сидела Галя.
Матери в комнате не было. Она наведывалась от времени до времени и затем под каким-нибудь
предлогом уходила, чтобы оставить молодых людей одних.
Галя держала Павла за руку и тихо, робко, как на первой исповеди, рассказывала ему о том,
как нашло на нее откровение, как она вдруг все поняла и почувствовала, что все, что она дотоле
слышала в церкви, и знала, и повторяла, вдруг стало живой правдой. Павел тихо и радостно
улыбался, слушая и едва веря своим ушам, – так внезапно было для него это неожиданное
счастье. От времени до времени он задавал ей короткие вопросы, чтобы полнее понять ее
душевное состояние. Она отвечала просто и чистосердечно, и с каждым ее словом он
чувствовал, как росла душевная связь между ними. Он понимал ее с полуслова.
– Да, так. Это и со мной было, – повторял он.
В сумерки Ульяна вошла и стала накрывать на стол.
Павлу не хотелось есть, но он сделал над собой усилие и сел за стол: сегодняшний вечер
был единственный и счастливейший в его жизни, и он хотел достойно почтить его.
Ульяна отрезала ломоть черного хлеба и поставила на деревянной тарелке перед Павлом.
Потом пошла в светелку и принесла оттуда евангелие. Павел взял его в руки и начал читать. Но
ему было трудно, и он передал книжку матери.
– Дочитай, – сказал он.
Это была любимая притча штундистов о блудной овце, где говорится о радости ангелов по
поводу обращения хотя бы одного грешника. Павел все время не спускал глаз с Гали.
– Да, – задумчиво проговорил он, когда чтение кончилось. – Радуются теперь ангелы, и мы
возрадуемся здесь на земле, как ангелы на небесах.
Ему трудно было говорить много, но лицо его и глаза договорили остальное.
– Мать, – прибавил он, – прочитай теперь о тайной вечере.
Когда глава была прочтена, Павел, не вставая, переломил лежавший перед ним хлеб на три
части и дал каждому по куску. Когда все трое откусили, он налил в деревянную чашку вина и
подал его сначала матери, потом Гале, потом выпил сам.
Это было штундистское причастие. Участием в нем Галя окончательно связывала себя с
новой церковью.
Павел не мог сдержать радостного волнения. Несмотря на сильную слабость, он встал и
громко, от полноты благодатного восторга воскликнул:
– Господи вседержителю, ты, даровавший мне явно то, о чем дерзала втайне просить тебя