Грохот фронта доносился сюда глухо, как шум морского прибоя. Голоса звучали иначе, искаженно, и у всех они были почти одинаковыми.
Комендант, его офицеры и наши парламентеры сели за стол. Колчин спросил у немцев, знает ли кто из них русский язык. Никто не знал. Тогда он пояснил, что и парламентеры не знают немецкого, а сам он говорит очень неважно и потому начнет с того, что зачитает ультиматум.
И он стал читать, произнося слова, как школьник, делая ошибки.
Гарнизон в Кенигсберге плотно окружен, там смерть либо плен — об этом было известно, и немцы слушали с угрюмой подавленностью. Они шевельнулись, напрягли внимание, когда услышали:
— «Советское командование предлагает вам сложить оружие. Если вы и весь гарнизон добровольно сдадитесь, вам гарантируется полная безопасность. До окончания войны вы останетесь в русском плену, после этого вернетесь на родину. Личная собственность солдат и офицеров будет сохранена. Выносите и складывайте на открытой площадке форта все вооружение, боеприпасы, все военное имущество и в восемнадцать ноль-ноль организованно выводите гарнизон через задние ворота, где вас будут ждать советские офицеры. Всем вашим раненым будет оказана медицинская помощь, пленным обеспечено хорошее питание».
Подписал командир дивизии генерал-майор Сердюк.
Показав подпись, Колчин положил бумагу на стол.
Один из немецких офицеров с фашистским значком на мундире нагнулся к коменданту и сказал тихо, что не верит в предложенные условия, добавил скороговоркой фразу, трудно переводимую. Но Шабунин, навостривший ухо, понял и незаметно подмигнул Колчину. Лейтенант тоже уловил смысл. Фашистский офицер уверял, что в плену всех расстреляют, член партии или нет — все равно конец один.
Комендант с озабоченным видом обратился к русскому майору:
— У нас вызывает сомнение пункт об условиях плена. Это правда, что по окончании войны всех нас отпустят на родину? Даже если война окончится через месяц, неделю?
Колчин перевел, и Наумов, человек вообще-то выдержанный, едва поборол возмущение и ткнул пальцем в бумагу.
— Будет так, как сказано в ультиматуме! Пусть верят. Здесь — подпись генерала. Как они смеют торговаться!
В переводе Колчин опустил последнюю фразу. Немцы стали оживленно переговариваться друг с другом. Дело, кажется, шло к соглашению. Лишь офицер с фашистским значком, гауптман, упорствовал. Он рассматривал подпись русского генерала и почему-то находил ее недостоверной, говорил, что так генералы не подписываются. Комендант стоял возле него и почти беззвучно шевелил дряблыми губами — слов не разобрать.
Колчин показал им часы и напомнил, что время не ждет. Комендант заявил, поглядывая на гауптмана:
— Мы согласны. Отвечаем: да! Но, чтобы рассеять остатки наших сомнений относительно условий плена, мы хотели бы еще раз послать своего офицера с одним из парламентеров к вам в штаб. Надеемся, генерал лично подтвердит сказанное в ультиматуме о плене.
Наумов побагровел. Он вырвал из рук гауптмана бумагу, потряс ею над столом.
— Подпись генерала. Документ! Личная подпись советского генерала. Зачем нужны слова?
Его поняли без перевода. Комендант, сохраняя невозмутимость, повторил свое предложение:
— Да, мы согласны. Но лучше сделать так: господин русский майор с одним парламентером останется здесь, а наш, уже знакомый вам, офицер с господином русским лейтенантом сходят в штаб, встретятся с генералом. Это займет немного времени. Слово генерала, и мы складываем оружие. Понимаете, слово генерала! Подпись можно сделать другой рукой.
Остыв, комбат сказал Колчину с той же вежливостью, с какой почти всегда обращался к своим офицерам и бойцам:
— Как видите, товарищ лейтенант, они тянут время. Я не могу ждать, не имею права остаться здесь — на то не было приказа комдива. Предупредите их, что они теряют последнюю надежду спасти себя, и кончим разговор. — Наумов, шепнул Колчину: «Я увидел, как вернее штурмовать форт».
Лейтенант помнил наставление Веденеева: не допускать затяжек. Знал и то, как хочется начальнику политотдела довести начатое дело до конца, и Колчин желал того же.
— Товарищ майор, они же согласны. Повозимся еще часок, беда невелика. Зато вашему батальону не придется штурмовать форт, нести потери. Я с Шабуниным могу остаться, а вы пойдете в штаб. Договоримся, что они пошлют тоже двоих парламентеров, непременно офицеров — так надежнее.
— Ладно, — уступил Наумов. — Нo в штабе я доложу, чья инициатива. Сюда не вернусь. Не могу видеть их… Я потерял замечательных бойцов и должен уговаривать врага? Довольно!