В первый день войны всех перевели на казарменное положение. На второй день закрыли дивизионные курсы командиров звеньев. Мы получили назначение в 276-й ближнебомбардировочный полк, базировавшийся в Тихорецкой. Через два дня в полк поступило несколько СБ. На построении полка мы впервые увидели его командира – майора Еськова. Это был среднего роста полный блондин с редеющими волосами. Открытое, добродушное лицо. На груди – два ордена Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». Значит, командир сражался в небе Испании, это укрепляло веру в него, повышало авторитет, Командиром нашей эскадрильи оказался капитан Ширяев Всеволод Александрович.
– Старые знакомые! – радостно приветствовал он Амбарнова, Вшивцева и меня.
– А где четвертый?
– Младший лейтенант Спиридонов назначен в другой полк, – доложил я.
– Итак, начнем полеты, товарищи летчики, – сразу перешел к делу капитан Ширяев.
– В эскадрилье всего три самолета. Так что экипажи будут летать по очереди. Начались полеты. Три СБ не знали отдыха. Менялись экипажи, и самолеты снова и снова поднимались в воздух. Прибыло очередное пополнение – выпускники Таганрогской школы военных летчиков, и сразу же подключились к полетам. В моем звене летчиками двух экипажей были сержанты Жашков и Ныров – таганрожцы. Ныров – почти двухметровый здоровяк. В эскадрилье шутили: такому, чтобы идти в воздушном строю на уровне с командиром, надо держать удвоенное принижение. В каждом полете участвовал комиссар Дроздов. Как летчик, он присматривался к нам, давал советы, часто беседовал с комиссаром нашей эскадрильи политруком Ислямом Сатаевичем Сатаевьш. Однажды после полетов мне сообщили: вызывает комиссар полка. «Зачем это я ему понадобился?» – недоумевал я, перебирая в уме события последних дней. А они были наполнены полетами, занятиями на земле, сколачиванием экипажей и звена. Выслушав доклад о прибытии, Дроздов пригласил сесть. И сразу ошарашил:
– Есть предложение назначить вас комиссаром эскадрильи…
Меня комиссаром? Справлюсь ли? Ведь комиссар – душа коллектива, правая рука командира. Дроздов ждет ответа. Что сказать? Образование у меня чисто летное, опыта работы с людьми мало… Да и коммунист я молодой… В партию меня приняли в летном училище в январе 1941 года. Кроме комсомольской организации, рекомендации дали командир звена Русаков и комиссар эскадрильи Вергун; на всю жизнь запомнил я фамилии этих людей, доверие которых всегда старался оправдать. Так что в первые месяцы войны мой партийный стаж был очень мал для ответственной комиссарской должности. Но Дроздов не считал это помехой. «Главное – убеждение, вера а дело, на которое идет священная воина, – говорил он. – Поедете на курсы комиссаров».
На курсах собрались в основном инструкторы из летных училищ. Из боевых летчиков я там оказался один. После нескольких недель учебы командование сочло необходимым вернуть меня в полк. Забегая вперед, скажу, что хотя штатным политработником мне не суждено было стать, я всегда испытывал интерес к партийно-политической работе с людьми, часто в отсутствие комиссара Сатаева выполнял его обязанности, почти все годы войны избирался в состав партийного бюро части. Когда я вернулся в полк, там произошли большие изменения. Ушел на фронт один из полков дивизии, укомплектованный самолетами из других ее частей. И мы стали «безлошадными». Улетели на фронт комиссар Дроздов, капитан Маяцкий. А через несколько дней пришло сообщение: наш капитан, любимец полка, сгорел в небе где-то под Полтавой. В один из пасмурных октябрьских дней, когда облачность была довольно низкая, над Тихорецкой появились какие-то самолеты. Наша эскадрилья как раз находилась в бане. Зашел дед-банщик, спросил:
– Хлопцы, вы – люди военные, гляньте: не герман ли летает?
Хлопцы посмеялись над опасением деда. И напрасно. Внезапно раздался пронзительный свист, затем – оглушительный взрыв. В бане вылетели стекла, ребята бросились к выходу, впопыхах стали одеваться. Ноги не сразу попадали в штанину, под сапогами хрустело стекло. А взрывы тем временем, отдаляясь, следовали один за другим. Подбежав к казарме, мы не узнали ее: стены иссечены осколками, окна без стекол, во дворе толовым дымком курятся черные воронки. На дорожке лежит летчик. Прильнул ухом к земле, словно прислушивается к ней. Легкий ветерок шевелит русые кудри, на совсем юном бледном лице застыло удивление. Вокруг молча столпились солдаты, командиры.
– Во время бомбежки, если не успел укрыться, нужно не бежать, а падать на землю, – прерывая тяжелое молчание, произнес старший лейтенант Устинов, имевший опыт войны с белофиннами…
Это был первый урок войны, первая ее жертва, увиденная нами. Через несколько дней в пешем строю мы покинули Тихорецкую и отправились по направлению к городу Кропоткину. Шли быстрым шагом, гимнастерки потемнели от пота. Привалы были вынужденными: в воздухе то и дело появлялись разведчики противника. Скрываясь в лесопосадках и хлебных стогах, мы с ненавистью и гневом смотрели на крестатые самолеты, шнырявшие над кубанскими полями и дорогами. В Кропоткине среди дня гитлеровцы начали бомбежку. На станции полыхали здания, вагоны, цистерны с бензином, были убиты десятки людей.
– Ну, подлецы! Ну, погодите! – Сергей Вшивцев плотно сжимает губы. – Скоро мы вам покажем…
В Кропоткине мы увидели уходившую на задание девятку СБ. Возвратилась же только четверка. Наступил праздник 24-й годовщины Великого Октября. До войны в этот день на Красной площади проводился парад, выступал И. В. Сталин. А теперь немецко-фашистские войска угрожали столице нашей Родины. Как-то сейчас там? Десятки голов прильнули к радиоприемнику. Сквозь шум помех, речитатив морзянки донесся спокойный и уверенный голос Верховного Главнокомандующего. Мы жадно ловили каждое слово. Речь Верховного вселяла надежду, бодрила, звала к действиям. Хотелось верить, что там, в Москве, знают что-то такое, что неизвестно нам. Да, будет праздник на нашей улице! Радовал и парад на Красной площади. Значит, жива наша столица! И ничто не смогло нарушить ее обычного распорядка.