А земля все приближалась, летела под крылья многоцветной размытой лентой. Впустить тормозные щитки — на законцовках крыльев распустились воздушные тормоза, стремительный бег земли под крыльями замедлился. Скорость… Высота… Рука ложится на кран выпуска шасси, ручку управления чуть-чуть на себя, вот так… И парировать, компенсировать удары ветра! А не то — снесет, изомнет, раздавит.
У штурмовика Сергея поползли из-под фюзеляжа стойки шасси, матово заблестела черная резина толстых пневматиков. Теперь краны — на выпуск. Тройной перестук в фюзеляже и ласковый зеленый свет сигнальных лампочек возвестили о том, что шасси выпущено. Ручку управления чуть вперед — на миллиметры! И снова, плавно-плавно, на себя. Держать нулевой крен! Так, высота касания. Касание, есть касание! Основные пневматики шасси впечатались в бетон, оставляя за собой черные следы горелой резины. Теперь нужно было выключить двигатель и перекрыть подачу топлива. Нос штурмовика плавно опускается вниз, носовое колесо на пробеге касается бетона. Парашют! С глухим хлопком срабатывают пиропатроны, разворачиваются купола тормозных парашютов, гася скорость самолета. Зажата гашетка колесных тормозов, горит резина, вьется из-под мертво держащих колодок сизый дым, но скорость падает.
Бам-м! Лопнул пневматик правого колеса, не выдержал перегрева. Самолет крутануло поперек полосы, из-под поврежденной амортостойки ударил фонтан искр. Т-твою мать! Егор отчаянно пытался удержать искалеченный штурмовик на полосе, но его все равно тащило боком по бетонке. С оглушительным треском сломалась поврежденная опора шасси, самолет врезался крылом в бетон, брызнули во все стороны обломки раскрытых тормозных щитков. Егора рвануло вверх так, что он чуть не пробил головой остекление фонаря кабины. Спасли привязные ремни.
Шум и грохот удара стихли, наступила звенящая тишина. Израненный штурмовик, распластавшись, лежал на бетоне в облаке желтой, медленно оседающей пыли. Со всех сторон к нему бежали люди, что-то кричали и размахивали руками. Впереди толпы ехали пожарные машины, выли сирены «санитарок».
Егор открыл фонарь кабины, огляделся удивленно. «А я все-таки сел», — подумал он отрешенно. Что-то мокрое ползло по подбородку, он отер лицо тыльной стороной ладони: кровь. Боли, как это ни странно, не было, только слегка кружилась голова, и Егор уплывал вслед за этим головокружением, падал во что-то мягкое, невесомое…
Очнулся он от резкой боли в предплечье — кто-то, перегнувшись через борт кабины, делал ему укол. Все плыло перед глазами, звуки доносились, будто сквозь слой плотной ваты.
Все сели? — спросил Егор, удивляясь гулкости собственного голоса.
Все. Все нормально, все будет хорошо, — прилетел издалека торопливый голос Наташи.
Наташа? — что-то мягко сдавило грудную клетку, мешая дышать.
Наверное, привязные ремни. Летчик провел рукой по груди, поднес ее к лицу. Ладонь была в крови. «Странно: кровь, а боли нет. Ведь так не бывает», подумал пилот. Он поднял глаза и увидел Наташу, ее заплаканное лицо.
Солнышко…
Тьма сомкнулась над ним.
Его освободили от ремней, осторожно вытащили из кабины и положили на носилки. Поставили капельницу. Носилки занесли в вертолет, он тут же взлетел и направился в сторону госпиталя.
Егор очнулся в вертолете. Гул турбин… Его подбили. Ракета… Кромсающие металл снаряды… Держать управление… Штопор… Управление!
Я «Дракон!» Я «Дракон!» Прием! — метался он в бреду. — «Солнце-один», прием! «Солнце…» Солнышко.
Егор я здесь, все будет хорошо, — донесся самый родной для него голос.
Прохладная ладонь легла ему на лоб, стало чуточку легче. Он открыл глаза.
Наташенька, милая, не плачь, пожалуйста… — прошептал с трудом Егор.
Он попытался приподняться, но силы оставили его. Он снова потерял сознание. Тонкая струйка темной крови медленно поползла из уголка рта.
Темно-вишневая капля скользнула по лезвию скальпеля и упала на стерильную простынь.
Сестра, зажим, — приглушенный маской голос хирурга чуть напряжен.
Над телом, распростертым на операционном столе, склонились люди в стерильных масках темно-зеленых хирургических комплектах. Они заняты сейчас тяжелой и трудной работой. За неспешностью и кажущейся медлительностью — упорная борьба за жизнь пациента.
Тихо пищит электрокардиограф, по его зеленоватому экрану бегут тонкие ломаные линии. Шипит ИВЛ — система искусственной вентиляции легких, капает лекарственный раствор на фильтры капельницы. Изредка в тиши операционного зала слышатся негромкие лаконичные фразы.
Показатели? — слышится негромкий голос врача.