А какой непредсказуемой была игра в «Добчинского-Бобчинского»! Все сидят, руки держат под столом, у одного из игроков — серебряный рубль. Цель игры — угадать, кто скрывает рубль. Кто-нибудь кричит: «Добчинский, Бобчинский, руки на стол!» Тут игроки кладут руки на стол, происходит главная интрига: не отрывая руки от стола, надо незаметно передать рубль соседу, а тот, кто отгадывает, должен уловить это мгновение. В конце концов, у кого найдут рубль, тот и водит. А еще были игры «телефон» (словесная путаница шепотом), «секретер», «индюшка» (беготня вокруг свободного стула), «краски», «мнения», «Да и нет не говорите», «Довольны ли вы своим соседом?», шарады.
Князь Владимир Долгоруков вспоминал, как играли в «секретер»: «Рассаживались за стол, каждому давалась длинная полоска бумаги и карандаш. Все должны были писать одновременно, загибать написанное, чтобы не было видно, и передавать соседу (все в одну сторону), затем писать на полученной от соседа бумажке, снова загибать и передавать и т. д. А писать надо было следующее: 1) «Он», то есть мужское имя с отчеством или без него, или фамилию знакомого, или героя романа, или исторической личности, театральной знаменитости и проч. 2) «Она». 3) «Где». 4) «При каких обстоятельствах». 5) «Что делали». 6) «Что из этого вышло». 7) «Что сказал свет». Когда записки совершали круг, кто-либо из играющих собирал их и читал вслух. Авторы неизменно изощрялись в остроумии, и, к общему удовольствию, получалась, конечно, невероятная чепуха»{72}.
А вот «мнения»: «Садятся. Один уходит в другую комнату. Другой собирает о нем мнения каждого. Затем зовет ушедшего и говорит ему: «Был я на балу, сидел на полу, ел халву и слышал про вас молву. Про вас говорят, что вы и тут начинал передавать ему сказанное про него другими. Это были обычно самые невероятные определения наружности или характера, нелепые истории о поведении и проч. Уходивший должен был угадать, кто из присутствующих выражал то или иное мнение. Если он никого не угадывал, то уходил снова. Если же угадывал, то вместо него уходил тот, чье мнение было угадано. Если он угадал нескольких, то уходил первый».
В общем, на даче время проходило весело. Была еще одна азартная игра, увиденная Шуховым в Англии, — футбол. О ней доселе россияне слыхом не слыхали. «Суть игры состоит в том, что партия играющих старается загнать шар — подбрасывая ногой, головой, чем угодно, только не руками — в ворота противной партии. Площадь для игры была сплошь покрыта грязью. Господа спортсмены в белых костюмах бегали по грязи, шлепаясь со всего размаха в грязь, и вскоре превратились в трубочистов. В публике стоял несмолкаемый смех. Игра закончилась победой одной партии над другой»{73}, — сообщалось в газетах. Он бы и сам организовал футбольную команду на даче, как об этом писал Владимир Набоков:
Сама дачная культура, ее атмосфера склоняла к романам. Люди не отгораживались друг от друга высокими заборами, не злоупотребляли шашлыками и не орали песни во всю ивановскую. Они отдыхали, тесно общаясь с интеллигентными соседями. С утра — на местную речку, а рядом с Вешняками были озера, в которых и купались. Затем кофе, легкий завтрак «чем Бог послал», то есть продукцией местных крестьян — парным молоком, сметанкой, творогом. Проблем с едой не было — здесь так же, как и в Москве, с утра напоминали о себе громкими криками разносчики всякой снеди, будь то свежевыловленная или копченая рыбка, домашняя птица, индейки да рябчики, молочные поросята. Дачники ходили по грибы да по ягоды, удили рыбу. С удовольствием принимали гостей, много гуляли: дамы обязательно с зонтиками от солнца, выносили граммофон, слушали пластинки — Шухов обожал Шаляпина. И гуляли, гуляли, гуляли под луной и под пение птиц. Ну как тут не влюбиться…
Да, на дачах люди действительно «жили» — утверждал герой Чехова, так стремившийся за город: «Если вы хотите пожить, то садитесь в вагон и отправляйтесь туда, где воздух пропитан запахом сирени и черемухи, где, лаская ваш взор своей нежной белизной и блеском алмазных росинок, наперегонку цветут ландыши и ночные красавицы. Там, на просторе, под голубым сводом, в виду зеленого леса и воркующих ручьев, в обществе птиц и зеленых жуков, вы поймете, что такое жизнь! Прибавьте к этому две-три встречи с широкополой шляпкой, быстрыми глазками и белым фартучком…»
Вероятно, в то время Шухов был женихом на выданье, вокруг которого водилось немало завидных невест. Да и возраст у него уже был приличный: пора семьей обзаводиться! Но у его матери было свое мнение на этот счет, Вера Капитоновна, безапелляционно вмешивавшаяся в личную жизнь детей, оставляла в выборе невесты для сына последнее слово за собой. К тому времени (в 1884 году) родители Шухова вернулись в Москву из Варшавы вместе с дочерьми, сестрами Владимира Григорьевича. Это обстоятельство во многом повлияло на развитие личной жизни их единственного сына.
В семье Ольги Книппер царили не менее консервативные устои, нежели у Шуховых. Ее отец, Леонард Книппер, прусский подданный, тоже инженер, приехал в Россию из Эльзаса в 1864 году, как и многие иностранцы, коих мы уже встречали на страницах этой книги, в поисках лучшей доли, каковой оказался винокуренный завод в Вятской губернии. В этих краях зерна было достаточно, и дела быстро пошли в гору. Книппер женился на Анне Ивановне Зальц, одаренной пианистке, обладавшей к тому же прекрасным голосом. В Вятской губернии появились на свет их дети Константин (1866) и Ольга (1868). В 1870 году разбогатевшие на торговле вином Книпперы переезжают в Москву. Как мы помним, контора Леонарда Книппера размещалась на той же улице, что и фирма Бари, неисповедимы пути Господни, как говорится.
Если у Шуховых главной в доме была мать, то у Книпперов — отец, воспрепятствовавший желанию своей жены получить профессиональное образование в консерватории. Он считал, что главное предназначение женщины есть семья и дети, к тому же в Москве в 1876 году у них родился еще один сын, Владимир, будущий певец (позднее он выступал под псевдонимом Нардов в Большом театре, среди его учеников — Сергей Лемешев, Никандр Ханаев). Лишь после смерти мужа, в 1895 году, Анна Книппер осуществила свою мечту, стала педагогом и профессором пения при школе Филармонического училища, порой выступала в концертах.
Так же строго отец воспитывал и дочь. «Я после окончания частной женской гимназии жила, по тогдашним понятиям, «барышней»: занималась языками, музыкой, рисованием. Отец мечтал, чтобы я стала художницей, — он даже показывал мои рисунки Вл. Маковскому, с семьей которого мы были знакомы, — или переводчицей; я в ранней юности переводила сказки, повести и увлекалась переводами. В семье меня, единственную дочь, баловали, но держали далеко от жизни… Товарищ старшего брата, студент-медик, говорил мне о высших женских курсах, о свободной жизни (видя иногда мое подавленное состояние), и когда заметили, как я жадно слушала эти рассказы, как горели у меня глаза, милого студента тихо удалили на время из нашего дома. А я осталась со своей мечтой о свободной жизни»{74}, — вспоминала она позднее.
Короче говоря, инженеру Владимиру Шухову и барышне Ольге Книппер было о чем поговорить, обменяться, так сказать, опытом личной и семейной жизни. В душе впечатлительной и мечтавшей о театре девушки, окруженной железными путами семейной опеки, возникали смутные желания: «Сцена меня манила, но по тогдашним понятиям казалось какой-то дикостью сломать семью, которая окружала меня заботами и любовью, уйти, и куда уйти? Очевидно, и своей решимости и веры в себя было мало»{75}. Встреча с Шуховым внушила Ольге призрачные надежды. Молодой мужчина был почти в два раза старше ее, строен, силен, красив, голубоглаз, глаза его горели — так по крайней мере утверждала Книппер-Чехова на девятом десятке лет, значит, не забыла! Вот с таким решительным мужчиной и можно было бы «уйти», вырваться из клетки, уйти из-под влияния властного отца. Так ей казалось. В 17 лет многое выглядит близким и доступным.