Безликий мужчина слабо улыбается, глядя на грязную тренировочную площадку.
- Они хотят, чтобы кто-то им это обеспечил, Рольф, - говорит он уже тише. - Они не хотят комитет из своих старших коллег. Они не хотят, чтобы правда смещалась вместе с песками мнений, или времени, или прогресса, или точки зрения. Они хотят абсолютную реальность. Ту, что из года в год будет иметь смысл, что бы ни происходило за их пределами. Будут они это контролировать или нет, для них не имеет значения. Они желают иллюзии контроля - безо всякой ответственности.
Я смотрю на лицо Ревика, наблюдаю, как он думает об этом.
Я могу сказать, что он не совсем не согласен.
Черт, да я сама не уверена, что не согласна.
Галейт тоже наблюдает за Ревиком. После небольшой паузы он слабо улыбается.
- Рольф, мой дорогой, дорогой друг. Люди попросту созданы, чтобы над ними доминировали. Если не видящие, то более могущественные люди. По правде говоря, они даже предпочитают такое положение вещей, - он широким жестом обводит белёные здания, ряды мужчин в униформе.
- Эта война - наглядный пример, - добавляет он. - Разве толпы следуют за честным лидером? За тем, кто даёт им больше свободы? Больше ответственности за собственные жизни? - он улыбается, качая головой. - Нет. За тем, кто даёт им смысл, Рольф. За тем, кто даёт им врага. Прекрасную мечту, говорящую, что все их проблемы можно решить. Есть ли им дело до того, что эта мечта может быть рождена бесчисленной ложью? Нет. Им нет до этого дела. Ни один современный человеческий лидер не был так любим, как немцы любят Гитлера, Рольф. Ни Черчилль, ни Рузвельт. Ни одного лидера так не любили со времён других подобных ему: со времён Наполеона, Цезаря, императоров древней Азии.
Ревик стоит с пустым лицом.
Затем он смеётся.
- Ты сам такой человек! - говорит он.
- Да, - Галейт улыбается. - Я такой. Но я также тот, кто видит правду. Более того, я её принимаю. Ты осудишь меня за это? Назовёшь предателем расы за то, что я выбрал реальность?
Ревик медлит, глядя на него.
- Нет, - говорит он.
Ревику больно. Я чувствую это в нем. Я чувствую сквозящую в нем боль, хоть это и не имеет смысла - тот факт, что я это чувствую. Пройдут десятилетия до того, как я вообще появлюсь на свет. Я осознаю, что боль связана с Элизой, и что-то сокрушает маленькие косточки в моей груди, отчего становится сложно дышать, сложно оставаться на прежнем месте. Безумие этого чувства не ускользает от меня.
Я ревную.
Я безумно ревную, и это чувство вызвано двумя мёртвыми людьми.
Я прослеживаю взглядом грязевые колеи внизу. Люди в серо-зелёной униформе катят резервуар газа на повозке, в которую деревянным хомутом запряжён мул. Солдаты покрикивают на мула, дёргают за уздечку, пока мул, повозка и резервуар не оказываются посередине грязевых колей на круговой подъездной дорожке. Туда сгружены ещё два резервуара, которые подвезли другой мул и лошадь. Животные резко останавливаются там, где мужчины образуют строй в центре подъездной дорожки.
Вокруг них я насчитываю больше сотни людей.
- Зачем мы здесь? - снова говорит Ревик, но в этот раз я слышу в его голосе нервозность.
- Я хочу излечить тебя, Рольф. От послушания. От пребывания рабом.
Я чувствую, как мой живот делает кульбит. Я внезапно осознаю, что вот-вот увижу.
Я не хочу это видеть. Я поворачиваюсь к Мэйгару.
«Пойдём. Ты был прав. Это тупик».
Но Мэйгар сосредоточен на Галейте.
Он не видит того, что вижу я, или видит, но ему все равно.
Боль разделения усиливается, смешивается с таким сильным горем, что сквозь него невозможно думать. Резонанс слишком сильный; я не могу изменить свою вибрацию настолько, чтобы вытащить себя отсюда. Я заперта здесь, привязана стальными тросами к этому прошлому Ревику и его скорби по мёртвой жене.
«Это он? - говорит Мэйгар о Галейте. - Он же человек, Мост!»
Серебристый канал открывается над ними тремя, вливаясь в силуэт безликого мужчины. Свет течёт вниз, словно жидкий металл, происходящий от высокого, серебристо-белого облака. Это Шулеры, осознаю я, хотя структура здесь меньше, чем в мире, где я живу.
«Дренг», - думаю я, вспоминая объяснение Вэша.
Световое тело Териана сияет резонансом, когда тело Галейта начинает светиться. Даже здесь Териан уже покрыт похожими на провода нитями, хотя их намного меньше, чем тогда, когда я мельком заметила эту его сторону в закусочной Сан-Франциско.
Тот же канал открывается для Ревика.
Резкий, серебристый свет разгорается по его aleimi расплавленными искрами. Тошнота, которую я ощущала, усиливается, пока я наблюдаю, как меняется его свет. Серебристый оттенок берет верх над мягким, золотисто-белым, как будто усиливает его, но я вижу в этом перекрытие, медленное затмение того, что я все ещё люблю, того, что я, кажется, не могу перестать любить, как бы сильно ни старалась.
Секунды спустя ауры вокруг Териана и Ревика ярко сияют металлическим серебристым светом, исторгая похожие на молнии вспышки. Ещё более яркая аура пульсирует вокруг Галейта.
Я слышу рядом с собой бормотание Мэйгара.
«Невозможно...»
Териан подмигивает Ревику.
- Видишь, мой вспыльчивый друг, - произносит он с усмешкой. - Наш Галейт - как огромное, большое зеркало. Все, что живёт в сети, также живёт в нем. А значит, если у кого-то из нас есть подарок для сети, он разворачивает его первым.
Глаза Териана делаются чуть более холодными и на долю мгновения - чуть более хищными. Я вижу в нём алчность, даже тогда.
Он обращает это в улыбку.
- ...Нам остаётся лишь на пробу. Верно, мистер Г? - шутит он. - Объедки и остатки?
Галейт не отвечает. Он осторожно наблюдает за Ревиком.
- Ты в порядке?
Я чувствую, как усиливается шок Мэйгара, притягивая меня.
«Что?» - посылаю я, раздражаясь из-за его тяги. Я не могу отвести глаз от Ревика.
«Ты меня не слышала? - шипит Мэйгар. - Этот мужчина... он человеческое существо! Он вообще не видящий. Уму непостижимо, что он способен делать такие вещи».
Силуэт Галейта становится все ярче.
Ревик настороженно делает шаг назад, когда световое тело человека полыхает резкой дугой. Галейт поднимает руку в сторону поля, и я вижу, как глаза нацистского солдата вспыхивают серебристым прямо перед тем, как он наклоняется, чтобы поджечь от факела одну из повозок с грузом.
Галейт поворачивается к Ревику.
- Этой войне можно положить конец за считанные месяцы, - говорит он. - Два миллиона уже погибли в лагерях. Нам стоит подождать, пока их не станет четыре миллиона? Десять миллионов?
Ревик колеблется, глядя на поле.
- Гитлер должен умереть, - добавляет Териан. - Если люди хотят лидера, мы им его дадим. Мы дадим им все их мечты, законы и дерьмовые расовые политики, которые им хочется. Но почему видящие должны умирать ради безумия человечества? Почему? Когда мы можем так легко принести мир?
Ревик смотрит на холм.
Я помню Россию, замёрзшие тела, запах горящей плоти, и осознаю, что Ревик тоже это вспоминает.
Взрывается первый резервуар с газом. Необъяснимая скорбь распространяется в моем свете, когда огонь отбрасывает назад строй солдат. Они тоже убийцы, думаю я. Но мои мысли, страхи, разумные доводы переплетены с Ревиком, с его желанием верить, что он может быть частью чего-то, что он может сделать лучше. Что он может быть чем-то большим, нежели просто беспомощным свидетелем разворачивающейся истории.
Териан пригибается, когда шар пламени разлетается в стороны.