Пока молодёжь отдыхала, начальники суетились изо всех сил, торопливо летая, как мухи, с места на место, по всем углам и двору казармы. Что-то носили, что-то с усердием искали, что-то готовили, как приветливые хозяева, отдыхающей молодёжи...
Когда солнце отдалилось от середины неба, тогда молодёжь начала понемногу успокаиваться. Не слышно стало со всех углов казармы ровного жужжания пчёл. Сидели ещё некоторые на кроватях, но их разговор не был слышен никому; бросалось в глаза, как они говорили что-то друг другу на ухо, не издавая шума. Большинство новобранцев спали сном нартовских уаигов. Их груди то поднимались вверх, то опускались вниз. У некоторых губы как-то странно шевелились, и когда они дышали, тогда раздавался храп. Кто-то так свистел носом, что казалось будто вокруг казармы выстроилась полиция. Уснули молодые люди: кто на боку, кто на спине, у кого одна нога задралась кверху, у кого кончик уса во рту, но всё равно спали, очень сладко спали...
Глава вторая
То наверх, то вниз, то поперёк, то налево солдаты водили по улицам Дебола и, наконец, завели в одно помещение, где караульный солдат закрыл за ним тёмную тюремную дверь. Когда лязг ключа в замке достиг ушей Дебола, он кинулся к двери, но она была уже заперта, а шаги часового слышались всё тише и тише по мере отдаления его от двери.
В тёмной комнате с каменными стенами ничего не было видно, и Дебола с кряхтеньем и стоном закатился в один угол. Он опустил голову на пол, и слёзы начали обильно литься по его щекам. Дебола понемногу стал вспоминать о своих злоключениях, и от злости принялся кусать зубами ладони: "Эх, завидую тем, у кого есть время".
На опухшей шее кровь затвердела, но всё равно мало-помалу текла, не прекращаясь. Живот, грудь, спина, колени, да и где только не почернело тело? Когда внезапно живот пронизывала боль, тогда он уже не мог сдержать стона:
- Ой-ой, несчастный я!
Эти слова произносились так громко и путано, что кто бы захотел, ничего не смог бы разобрать в кряхтеньях и стонах горемыки.
Заслыша стоны, караульный тут же начинал стучать в дверь тяжёлым солдатским сапогом:
- Замолчать, тебе говорят!
Но страдалец не обращал внимания на окрики солдата. Ему было не до этого, его не трогали слова караульного.
Раны остывали и болели всё сильней. Дебола не умолкал от навалившегося на него несчастья, дрожа и вздрагивая на своём месте...
Вдруг что-то стало шевелиться в тёмной комнате в одном из её углов. Шевелилось тихо, время от времени, затем затихало. Дебола уловил это, но если бы человеку выколоть глаза, всё равно он ничего бы не увидел в тёмной тюремной комнате. Бедняга уже не верил, вправду ли он слышал возню. Ему казалось, что слышал бред, что потерял рассудок, однако, время от времени шум доходил до его ушей. Слышалась возня, но он не решался вымолвить даже слова, сердце приходило в смятение, и тогда Дебола начинал стонать и охать:
- Ох, несчастный я, что со мной случилось, что!
Караульный снова стучал в дверь, грозил, но Дебола на это не обращал внимания.
Когда боль колола живот, тогда Дебола начинал безжалостно кусать зубами губы; потом ладони своих рук, и его лицо кровь окрашивала в красный цвет.
Возня слышалась всё ближе и ближе. Дебола стал метаться в разные стороны; ему казалось, что голова уже не его, что он сошёл с ума, а как иначе, ведь здесь не было ни одной живой души, а, значит, и некому шевелиться. Сердце стучало так, словно хотело вырваться из груди, глаза стали ползти вперёд. Мучениям Дебола, казалось, не было конца.
Через какое-то время шуршание приблизилось совсем близко, и вот-вот рядом с Дебола должен был раздаться шум шороха. Дебола пытался подползти к углу, голова билась о стену, он уже верил, что сошёл с ума...
Возня приблизилась сбоку и затихла возле другой стены; не было слышно даже шороха.
Дебола дёрнулся и ударился головой о стену. Его стоны опять разнеслись по всем углам тюрьмы:
- Ой-ой, несчастный я!
Стоны горемыки прекратились не скоро.
Дебола устал и когда уже не мог шевелиться и метаться в разные стороны, то успокоился и стал засыпать. Что-то прикоснулось к макушке головы несчастного. Дебола подскочил на месте и принялся тянуть руки по сторонам, но нигде ничего. Чуть позже что-то опять коснулось его тела, и шум раздался совсем рядом.
Дебола даже не шевельнулся с места, усталая плоть несчастного ныла от невиданных напастей. Но всё равно мысли не выходили из головы, эта возня и прикосновения наполняли сердце страхом, но из-за изнурения и боли он не мог пошевелиться. Дебола сказал сам себе:
- Ладно, будь что будет, я всего лишь умру!
Он совсем затих, словно у него ничего не болело и ничего ему не мешало, и стал ждать, что же будет дальше. Время проходило в ожидании, а шума возни не было слышно, да и никто не лез к нему. В конце, когда Дебола начал радоваться тому, что ум его вернулся на место, из темноты вдруг послышался испуганный голос, который осторожно спросил:
- Ты осетин?
Дебола какое-то время не отвечал, потом обрадовался и ответил:
- Осетин-то я осетин, но что мне делать?
Голос у Дебола был таким осипшим и усталым, словно он целую неделю провёл на пиру, распевая песни и веселясь. Можно было подумать, что он оказался в тюрьме из-за сильного опьянения, но это предположение опровергалось стонами во время разговора.
- Если ты осетин, то что с тобой, почему стонешь?
Дебола теперь поверил, что действительно слышит осетинскую речь. На сердце стало чуть веселей, и он сказал в ответ:
- Подойди поближе.
Тот, кто говорил из угла, тут же оказался рядом с Дебола, и завёл с ним разговор. Дебола узнал Быдзеу и обрадовался:
- О-о, Быдзеу, а ты как сюда попал, кто тебя привёл?
- Я тоже здесь не по своей воле. Правильно говорят, что властный - сильный. Ты кто? Откуда меня знаешь?
- Так ты меня уже не знаешь, Быдзеу, нет?
- Честно говоря, я тебя не припоминаю.
- Ты не помнишь Дебола?
- Ты Дебола, Дебола! - воскликнул испуганный голос и спросил торопливо:
- Что случилось, что с тобой?
- Не видишь разве? Хотя как меня можно видеть, темно же, но ты меня не узнал, так что спрашиваешь. Избили, раздавили меня и силой бросили сюда. Проведи рукой по моему лицу, и тогда узнаешь про мои дела.
Быдзеу стал искать в темноте лицо Дебола и когда нашёл, провёл ладонью по нему:
- Ты где так сильно вспотел? Тебя, наверно, много гоняли туда-сюда?
- Это не пот, Быдзеу, а красная кровь! Кровь гнева!
- Это кровь?!
- Кровь это, кровь. Кипящая кровь! - сказал Дебола и, тяжело застонав, опустил голову вниз.
Быдзеу на какое-то время впал в удивление и не мог произнести ни слова, потом заговорил.
- Как?! Ты ранен, в тебя стреляли, ты убегал? - забросал он вопросами Дебола.
Тот глубоко вздохнул, и начал медленно говорить о том, что с ним произошло. Быдзеу слушал так усердно, что не было слышно его дыхания. У него в голове рождалось и пропадало множество мыслей, но сказать он ничего не мог: Дебола говорил много, и конец своего повествования закончил решительными словами:
- Если ещё моя душа вырвется из этой тюрьмы, тогда что надо будет делать, я знаю хорошо. Ожесточённая, безжалостная борьба, другой дороги для себя я не выбираю...
- Это как, разве можно, чтобы царь призывал людей, а солдаты их избивали? Это что такое? - возмущённо произнёс Быдзеу, высоко поднял брови и направил вопрошающий взгляд на Дебола. Тот простонал и вздохнул.
- Эх, завидую тем, кто свободен, я знаю кто царь, кто пёс, кто осёл!.. Эх, несчастный я, вырваться бы на свет. Увидеть бы ещё Овражное.
Слово за слово, и оба отошли от начала. Понемногу они стали забывать о своих горестях. У Дебола уже не болели раны, только иногда рана живота колола сердце, и он тогда начинал стонать.