"Если эта солдатская форма и не из железа, то всё равно она ничем не отличается от кандалов".
В этот час Царай понял цену человеческой свободе. Ничего не казалось ему лучше её, и он мечтательно говорил: "О свобода, свобода, человеческая свобода!"
Перед глазами вставали красивые деревья Балкада, кутаны балкарцев, его малыш... Он старался успокоить себя.
"А что, я здесь ради свободы. Сюда потому и пришёл, чтобы получить свободу... Благодаря кандалам свобода, - подумал он и, взглянув на свою солдатскую форму, улыбнулся: "Ха-ха-ха, благодаря кандалам свобода! Как хорошо звучит!"
Затем произнёс прямо:
- Благодаря кандалам свобода! Ха-ха-ха!
Царай сидел спокойно, не двигаясь, а мысли в голове копошились, как цыплята под наседкой, но брови и лицо оставались напряжёнными. Кто смотрел на него, тот бы не поверил, что Царай о чём-то думает, так тихо и спокойно он сидел.
Напоследок перед глазами предстал его маленький сынишка, и он впал в состояние сомнения. Захотелось ему на своём чёрном коне погарцевать от души в поле, свободной бабочкой перелететь с места на место на покосах. Пока в его голове эти мысли сменяли друг друга, тем временем Будзи присел возле него и, толкнув локтём, спросил весело:
- Эй, что скажешь, как жизнь? Видал!
Царай тут же поднял голову, затем ответил Будзи:
- Ну, что тебе сказать, увидим потом, подождать надо ещё.
Будзи достал из кармана кусок хлеба и протянул Цараю:
- Держи, видел я, что ты ничего не ел. Это ни к чему. Если ты не будешь есть каждый раз, когда начальство будет кого-то наказывать, тогда тебе плохо придётся.
- Дело не в наказании, а в том, что у меня их еда вызвала тошноту.
Он положил хлеб в карман и, поглядев по сторонам, сказал Будзи:
- Хорошо, если бы нас никто не увидел, а то и мы получим нагоняй. Но страшно не наказание, страшно то, что человек может не сдержать себя перед ними, а это к хорошему не приведёт.
- Ты прав, - кивнул головой Будзи.
Царай опять погрузился в омут своих горьких дум и печально глядел вниз. Будзи понял его состояние и ничего ему не говорил, однако продолжал смотреть на него с удивлением.
Те, кто ещё были снаружи, начали по одиночке и парами заходить в помещение казармы. Ребята из Овражного, входя, бросали хлеб в сумку Царая и смущённо поглядывали на него. Видимо, во время обеда они заметили, что он почти ничего не ел. Царай сам тоже пришёл в смущение, но ничего сказать не мог. Ему было приятно, что ребята так хорошо к нему относятся, и что он у них пользуется уважением. Когда один из парней опять бросил хлеб в его сумку, тогда Царай уже не сдержался:
- Что случилось, скажите, пожалуйста, зачем столько хлеба, разве я обжора.
- Ничего не случилось, просто хлеба много оказалось. Мы не считаем тебя обжорой.
- Ладно, ладно, ничего, - сказал Царай и похлопал парня по плечу.
- Царай, надо подумать, куда девать эти хлеба, - сказал Будзи другу на ухо.
- Что-нибудь придумаем. Давай-ка мы их выбросим куда-нибудь.
- Так дело в том, что некуда выбрасывать, если их обнаружат, тогда начнут искать нас.
- Ты ведёшь разговоры робкого и напуганного человека. Неужели мы нигде не найдём укромного места, куда бы их можно было выбросить!
- Найдём, почему не найдём, только надо хорошо поискать, чтобы они это место не отыскали. Наши начальники подобны свиньям, всё должны раскопать.
- Если не искать, то и дом свой не найдёшь, это правда, - подтвердил его слова Царай.
Тут ещё один парень принёс кусок хлеба, следом - другой. Царай опять не сдержался:
- Так, так, ребята! Меня ваши куски хлеба не вернут из того света, но то, что вы цените своих товарищей, это очень хорошо.
Сначала смутились оба, потом один из них сумел сказать:
- Ты прав, Царай.
Второй к тому времени нашёл, что добавить к словам первого:
- Я хочу сказать, что жалко Дебола и Быдзеу, но мы ничем не можем им помочь.
После этих слов парни повернулись и направились к своим кроватям.
Сумка наполнилась хлебом так, что даже два куска из неё выпали на пол. Будзи уставился на сумку и, смеясь, сказал Цараю:
- Я же говорил, что этот хлеб принесёт нам неприятности!
- Что случилось, кто-нибудь идёт? - торопливо спросил его Царай.
- Идти никто не идёт, но посмотри на землю, куски уже не вмещаются в сумке и падают на пол. Если начальство это увидит, то дело будет плохо.
- Вместо разговоров встань и вынеси их в своём кармане наружу, отдай их лошадям или собакам, или ещё кому-нибудь, лишь бы они нигде не обнаружились.
Будзи встал и, положив куски хлеба в карман, отправился наружу. Он долго смотрел по сторонам, но не увидел ни собаки, ни коня и, не зная, что делать, бросил куски в туалет. Причём, бросил в одну сторону и их не только найти, а даже увидеть было нельзя. Когда Будзи вернулся в казарму, Царай его сразу спросил:
- Куда ты их дел?
- Спрятал в надёжном месте, где и найти невозможно; я их выбросил в туалет.
- Разве там найти невозможно? Завтра их увидят.
- Нет, никто не увидит, я их бросил в сторону.
После этих слов Царай тоже наполнил карман кусками хлеба и вышел во двор...
Воздух внезапно рассекли звуки свирели... Тут же раздался голос:
- Наружу, все наружу!
Новобранцы высыпали во двор. Их поставили по десять человек и каждой десятке дали одного старшего. После этого всех повели в поле разучивать песни.
Добравшись до места, десятки разошлись по сторонам и занялись разучиванием песен. Ефрейтор начинал петь, и его пение напоминало собачий вой. Затем за ним начинали выть солдаты. Хотя они очень старались, но не могли справиться с песней, и старший стал злиться. Десятки находились далеко друг от друга и слышали только вой ефрейтора. Когда он злился, то начинал ругаться по-русски, а новобранцы тихо и спокойно взирали на него, как взирали бы на волка, который ясным днём шёл бы посреди села. Всё ж, если бы волк проходил мимо них, они бы зашевелились, а на ефрейтора не обращали внимания потому, что ничего не понимали в его песнях.
Царай, Будзи и Касбол втроём попали в одну десятку. Их десятка пробовала петь, однако, из этого ничего не получалось. Когда после долгих стараний разучить песню не удалось, тогда Касбол на ломаном русском языке, жестикулируя руками, попытался объяснить свою мысль:
- Мне ист жнай, адна песна.
Ему было стыдно, что из их пения ничего не выходило.
- Што ета за песнйа?
- Ета када будет немного иврайт вас незайт.
- Давай, давай пасмотрим, что за песня.
Касбол, довольный собой, приложил руку ко лбу и стал припоминать слова песни. Эту песню часто пели в Сибири, и он старался воскресить её в своей памяти. Все, окружив его, ждали, но он стоял в раздумье, и тогда ефрейтор Кулаков спросил его:
- Забыл, что ли?
- Будит, будит, благород! - ответил Касбол и тут же его лицо озарило солнце радости. Он поднял руку и этим дал понять всем, кто находился рядом, что уже готов петь. Его рот потихоньку растворился и оттуда вылетело:
- Сме-е-ел...
Он поперхнулся и замолчал. Но Кулаков снова буркнул ему:
- Что за чорт, если поёшь, то пой!
- Ест у, ест у, благород! - вскрикнул Касбол и принялся петь:
Смел товаричного-а-а
Духом карпет барба
Царста дагоу слабода
Грудум положем себе...
Произнеся последние слова, он тяжело вздохнул и вопросительным взглядом посмотрел на ефрейтора, а глаза его ясно говорили: "Ну как?"