- Карабугаев Сосланбек получил чин полковника, нашего Дафая перевели в осетинский конный полк.
- Это что за чин ему дали, он же молодой офицер? - спросил, не удержавшись, кто-то из стариков.
- Про это здесь ничего не написано, но ты о нём не беспокойся, его очень любят начальники. Они даже не знают его настоящего имени Дафай и называют Данел. Он в почёте у начальства, и сам себя тоже не называет Дафаем, а Данелом, - такими словами Челемет хотел заполучить расположение отца Данела, но это не понравилось старику:
- Челемет, ты старший и извини, но мне не нравится эта новость, связанная с именем Дафая. Нигде не записано в книгах нашей веры, чтобы кто-то из наших людей назвал себя Данелом. Его имя Дафай, какой он Данел?
Челемет бросил на старика тяжёлый взгляд. Пригладив усы, он сказал лениво:
- Это и повод для гнева, и не повод. А знаешь, почему? А потому, что если таки не положено согласно нашей вере, то всё-таки хорошо, что твоего сына любят начальники и поэтому не надо злиться. Когда кончится война, и он вернётся из армии домой, то мы опять будем звать его Дафаем.
- Ты прости меня, Челемет, я не сто́ю того, чтобы из-за меня здесь вели разговор, но мне показалось удивительным дело с именем моего сына, и я поэтому обратился к тебе, - сказал смущённый старик и поглубже погрузился в стул.
В это время дверь комнаты растворилась, и в помещение вошёл удивлённый сын Царая - Куцык. Он, сунув палец в рот, стоял у двери и, направив свои большие глаза на Челемета, смотрел на него исподлобья. Челемет, увидев мальчика, как-то сразу задрожал на месте, и потёр руки друг об друга. Наконец, не сдержавшись, он крикнул на Куцыка:
- Иди отсюда!
Куцык стал неторопливо уходить. Из глаз готовы были брызнуть слёзы, но взгляд мальчика был таким, словно он их сдерживал намеренно. Когда Куцык ушёл, Челемет возобновил разговор:
- Хоть он ребёнок и ни в чём не виноват, но всё равно от его вида у меня болят глаза. Он является свидетельством позора нашей фамилии. Как увижу его, так вся злость вскипает во мне.
- Пожалуйста, Челемет, одно дело.
- Какое?
- Мы недавно отправляли весточку Дафаю. Ничего не слышно оттуда?
- Точных сведений об этом деле пока нет, но как я слышал, осетинскую бригаду отправили на фронт, и он тоже в этой бригаде. Дафай там что-нибудь предпримет.
- Если он сейчас в наши руки не попадётся, тогда уже никогда, - вмешался в разговор сидевший в углу пожилой мужчина с рыжими усами.
- Я не совсем понимаю о чём идёт речь? - спросил кривоногий Магомет, который слыл самым благородным из фамилии Каражаевых, но был обделён счастьем. Он, ещё будучи ребёнком, упал с лошади и сломал ногу. Перевязку хорошо и вовремя не сделали, и нога осталась кривой. И если теперь в селе кого-нибудь хотели подразнить, то без упоминания имени Магомета не обходилось: "Без золы", "кривоногий", "кишка гончей собаки", "длинный, как хворостина". Это всё были клички Магомета. Хотя он был небогат, но всё равно твёрдо придерживался принципов благородства. Магомет обходил дома своих фамильных братьев в своём селе и в других сёлах и так содержал себя и своего серого коня. Тот хорошо усвоил порядок обхода домов, и ему уже не нужна была уздечка. Конь сам направлялся в нужный дом и привозил Магомета прямо к порогу.
Магомет когда-то был богат, но он своё богатство просеял через крупное сито жизни и у него ничего не осталось, кроме серого коня. Правда, в его кармане был привязанный к шнурку куском ремня складной нож и карты, - другого богатства нет уж у Магомета, но люди всё-таки все хорошие. Магомет среди благородных - самый благородный, а среди чёрных людей - самый чёрный. Одним словом, Магомет считался благородным человеком, который умеет жить. Все любили Магомета, однако ни благородные, ни чёрные денег ему в долг не давали, потому, что знали, кто он такой. Магомет являлся на все пиры и поминки. На собрания ходить не любил. Те сборища, где не было еды и питья, он обходил стороной на своём сером коне-иноходце, но на сегодняшнее собрание попал и ничего не понимал в обсуждаемых делах. Поэтому и спросил о чём идёт речь. Челемету не хотелось отвечать Магомету, и он сморщил лицо:
- Кто является одним из нас, тот должен понимать наши дела.
К тому же Челемет побаивался Магомета, ведь если тот узнает про дело, то может кому-нибудь рассказать. Магомету ответ Челемета показался оскорбительным, но он промолчал. Посидев ещё какое-то время, Магомет встал и попросил прощения:
- Простите меня, но мне надо куда-то идти.
- Пожалуйста, пожалуйста, - был общий ответ.
Магомет встал и покинул собрание.
Челемет продолжал дальше.
- Если ещё и на поле боя наша молодёжь не уложит этого гяура, то мы будем опозорены и обесчещены.
Отец Данела поднялся с места и проворчал:
- Что это за Царай, скажите на милость, которого так трудно убрать? На поле боя кто-нибудь из нашей молодёжи почешет ему за ухом, и на этом дело закончится, что ещё здесь есть другое.
Он сел на место и посмотрел по сторонам.
Со всех углов в один голос сказали:
- Так, так.
- Дафай его уложит.
Наконец, дела были обсуждены и собрание закончилось. Старики, опираясь на свои палки, отправились по домам. Челемет проводил их до крыльца, затем вернулся обратно в комнату. Не успел он ещё сесть на своё место, как со двора послышался суровый крик:
- Вот гяур, посмотрите на него, меньше лба головы, а что вытворяет! Бей его палкой.
Тем временем раздался детский плач. Челемет устремился наружу. Куцык неожиданно прыгнул через плетень в огород, потом ловко, как крыса, шмыгнул в дыру стены. Челемет крикнул с крыльца:
- Что случилось?
Кто-то ответил с улицы:
- Маленький абрек побил детей и убежал во двор.
- Ах, чтоб его холера забрала, как мы от него устали. Куда он делся?
- Мимо тебя забежал в огород, но теперь его уже не найти.
Шум ещё не утих, когда Мишура услышала эти слова, и через полуоткрытое окно смотрела наружу. Челемет ударил палкой по перилам крыльца:
- Чтоб ему мои горести аукнулись! Пусть со мной не согласится великий бог, если мои старческие дни не отравлены.
Челемет вернулся в свою комнату.
Мишура закрыла окно и села на своё место. Взгляд упал на кровать, и ей вспомнилась та ночь, когда её похитили. Она спала тогда вот на этой самой кровати, а похитители влезли в это окно. Пока жила в лесу с Цараем, привыкла к той лесной жизни, но с того дня, когда она вернулась в село Каражаевых, в её сердце вступили в схватку две ядовитые змеи. Вокруг неё вились прежние де́вичьи занятия. У фамилии не было ни малейшего желания примириться. Никто не любил и Куцыка. Её желания никого не интересовали. Им казалось, что она согласна с их планами, но в сердце Мишуры было нечто другое. Она обожала своего сына, хотя Царая любила не очень, просто привыкла к нему, и его невзгоды задевали и её. Мишура долго не сводила взгляда с кровати, потом, под конец, слёзы потекли по её щекам, и она сказала:
- В какой же проклятый день я родилась, под каким несчастным солнцем я живу. Чем такая жизнь, пусть уж лучше наступит конец всем моим бедам. Что моя жизнь? Что видела, лучше этого уже не увижу. Для своей фамилии я чужая. Вернётся Царай или нет - неизвестно. Мои подружки в разных городах живут в светлых, тёплых, уютных квартирах и наслаждаются жизнью... Куда? К Цараю или обратно к своей фамилии? К Цараю не пойду, он меня погубил. К фамилии уже не пристану. Жалко умирать напрасно...
Занятая этими мыслями, Мишура вдруг заметила, что на дворе уже вечер, а Куцыка рядом нет. Она встала и зажгла лампу. Вышла во двор, поглядела по сторонам, но Куцыка нигде не было видно. От дневной ссоры мальчик испугался так, что не осмеливался выползти наружу через дыру в стене. Мишура зашла в огород и принялась искать его по углам, время от времени подавая голос: