- Не забыл свою скрипку? Ты ещё зол на них?
- Никогда не забуду свою скрипку. Я сам её смастерил. С одной стороны ты прав. Песня про Цола весёлая.
- Да оставь, пожалуйста, забудь мои слова. Я их просто так сказал.
- Нет, нельзя забывать твои слова. Как только доживу до мирного времени, так снова смастерю себе скрипку. Даже если я буду последним бедняком, всё равно не премину ходить с нею от села к селу и играть на ней.
Царай стоял на самом верху окопа и смотрел в сторону врага. Отовсюду блестел свет разных оттенков. Шёл какой-то шум. Враг был очень возбуждён этой ночью.
Весь прошедший день с обеих сторон велась интенсивная перестрелка. Теперь свечерело, и тёмное одеяло укрыло от глаз деяния дня. Поле боя затихло. Два врага тоже отдыхали. Отдыхали только для того, чтобы завтра с утра начать снова. В окопах солдаты ели сухой хлеб, курили махорку и разговаривали. Будзи и Касбол говорили о песнях. Касбол очень любил петь, и он был на стороне песен. Будзи же над ним подтрунивал. Они спорили, но вполголоса. В других местах, в других окопах, где-то Иван и Пётр говорили о своих жёнах, о своих семьях. Вспоминали свои дома, или делили махорку. Были, наверно, и такие, кто несколько лет уже жил на поле боя и считал этот вечер тихим - те спали спокойно.
Лёгкий ветер колыхал подол ватника Царая. Он, приложив ладонь ко лбу, внимательно оглядывал, подобно горному орлу, поле боя. Вид у него был таким, словно хотел запомнить, как в лесу Балкада, все тропинки. Днём такая возможность не выпадала, потому, что пули, точно мухи, постоянно жужжали над головой.
Хотя эта ночь была не очень лунной, но всё равно что-то разглядеть Царай мог. Он озирал поле боя зорким взором, как орёл, выискивающий добычу в горах.
- Оставь, пожалуйста, посмотрим, какой из тебя выйдет певец.
- Не говори так, Будзи. Кто знает, может этой ночью я погибну, но песню не называй обычной. Петь хорошо. И весёлую и грустную. Хорошо петь. Поэтому играет музыка, когда идут в бой. Хорошо...
- Будзи, Касбол, посмотрите-ка, вон какое диво! - сказал Царай.
- Где что? Где? - тут же выбрались из окопа Будзи и Касбол. Они направили взоры на небосвод. Со стороны врага что-то высоко поднялось к небу, затем один большой светлый глаз стал смотреть на поле боя. Этот свет погас, но сверкнул другой свет с другого места и старательно высматривал что-то на поле. Откуда-то с тыла русской армии послышался громкий шум. Потом ещё. Видимо, стреляли туда, откуда исходил свет. Артиллерийский снаряд разорвался в воздухе, и свет погас. После первого выстрела в других местах в воздухе стали рваться артиллерийские снаряды. Враг не отвечал. Царай, Будзи и Касбол смотрели на огни. Огни погасли. Пушки перестали стрелять, ночь стала спокойнее. Со стороны врага всю ночь доносился шум машин. Было ясно, что враг готовился.
- Давайте-ка спустимся, а то чего не случается. Будет обидно погибнуть от шальной пули, - сказал Касбол, и спрыгнул вниз на своё место. За ним последовали Царай и Будзи.
Касбол опять не удержался и затянул негромко песню о Таймуразе:
Эй, кто мне позовёт Дзицца.
Эй-ей.
Эй, урайда-райда, уарайда уайта-а!
- Тихо! Что вы делаете? - прошипел офицер и, пригнувшись, пошёл дальше. Тень офицера кружила у передних рядов солдат, и шум стал стихать.
- А-а, наши тоже зашевелились, - сказал Царай, свернул самокрутку, и поднёс к ней огонь.
Чуть позже близ окопов стали появляться какие-то тени. Из этих теней рождались люди. Они несли в окопы патроны и гранаты. В тылу русской армии тоже возникло оживление. Несли войскам еду, но не солдатам, а их оружию. Теперь стало совсем ясно, что должно было что-то произойти.
- Что будет, пусть будет! Утопающий уже не боится намокнуть.
- Это правда, Царай, но нам надо подготовиться, - сказал Будзи и рукой провёл по пятизарядке и кинжалу.
- Берите, берите! Каждому, кто тут, - протянул патроны и гранаты мужчина, пришедший в окоп.
- Давай, что положено троим, - Будзи положил в окопе долю троих воинов.
- Ты помнишь, Будзи?
- О чём спрашиваешь, Царай?
- Вот, - Царай показал пальцем на гранаты.
- Что?
- Как нужно их бросать?
- Я помню, хотя нам показывали это во время ходьбы.
- Тогда покажи, как и куда нужно бросать?
- Знаю, знаю, Царай.
- Всё-таки?
- Вот это кольцо должно остаться в руке бросающего. Бросать надо, когда пойдём в атаку, или когда враг будет наступать на нас.
- А мне показалось, что ты это забыл, - засмеялся Царай.
- Ну, что ты, Царай! Я что из липы сделан.
Пока Царай и Будзи разговаривали, Касбола одолел сон, и он захрапел, свернувшись в тёплом углу, и съёжившись, как мокрая курица.
Касбол так сладко спал, что тонкий свист из его носа доносился до соседних окопов. Царай, взглянув на Касбола, толкнул Будзи.
- Посмотри на нашего героя.
- Какой он герой? Ему хочется играть на скрипке, больше его ничего не согревает.
- Действительно, как он хорошо играл на своей скрипке, - сказал Царай и, умолкнув, погрузился в свои думы.
- Будзи! Осетины так говорят, "вышел танцевать - танцуй", а я немного изменю эти слова: пришёл воевать - воюй. Мы сюда не пировать пришли, да минуют тебя беды и болезни. Ты это понимаешь?
- Так разве ж я возражаю против этого. Пока у меня в руках сила, я готов. Это вот, который своим храпом наводит страх на германскую армию, пришёл на поле битвы петь песню про Цола.
- Нельзя над этим смеяться. Касбол пошёл по другой дороге. Он немного отличается от нас и его надо извинить. Чтобы бежать из Сибири, нужно иметь мужество, и у него такое мужество нашлось.
- Поверь, Царай, я ему ничего не делаю. Он сам меня провоцирует каждый раз.
- Так между вами и не бывает серьёзных раздоров, просто я сказал это к слову.
Один мужчина полз на животе мимо первых рядов и промолвил:
- Тихо. Не разговаривайте.
Он пополз дальше и от всех требовал тишины.
В тылу русских войск тоже стал слышаться шум. Было понятно, что там что-то делают. Наступила полночь. Многие солдаты спали. Кому было не до сна, те чем-то забавлялись. Одни играли в карты на махорку, другие рассказывали сказки. Но вот из соседнего окопа вдруг послышался плач. Сначала тихо, потом всё громче и громче. Уже начали слышаться осетинские слова:
- Ой, как это ты пропал, несчастье свалилось на мою голову... О моя бедная мать, какие ты видишь сны сейчас... Ах ты бедная, ах...
Царай не удержался и заполз в тот окоп, откуда доносился плач. Спустившись вниз, он увидел солдата. Тот в руках держал окровавленный носовой платок, смотрел на него и плакал. У Царая сжалось сердце, и он спросил:
- Кто это был, что с тобой?
Парень не переставал плакать. То, что из его глаз падали крупные слёзы было видно по блеску зрачков. Где-то из угла окопа струился небольшой свет. Была видна бледная кожа обиженного лица парня. Солдат пристально смотрел на носовой платок и плакал.
Неожиданно откуда-то выползла тень и, сдавленным от недовольства голосом, повелела:
- Перестань. Не разговаривать, не шуметь!
Тень уползла обратно. Парень уже не плакал с икотой. Он поднёс руку ко рту, и укусил её зубами. С руки потекла кровь. Парень пролил её на носовой платок и перестал плакать.
- Скажи, пожалуйста, что случилось? - спросил его Царай. Парень, словно ничего не слышал, сидел тихо. Слёзы текли по щекам. Вздыхая, он стал старательно сворачивать свой окровавленный носовой платок. Свернув, аккуратно положил его за пояс. Утерев рукавом слёзы, он посмотрел прямо на Царая. Царай снова спросил его:
- Что случилось, скажи, пожалуйста?
Парень немного помолчал, затем начал говорить, тяжело дыша:
- Мы были двое, близнецы. Мать посвятила нам свою жизнь. Несмотря на бедность и невзгоды, она сумела нас вырастить. Мы друг в друге души не чаяли. Любили и свою бедную мать тоже... В один из дней к нам пришли бумаги из канцелярии. Забрали нас на фронт. Были здесь. Прошло три дня, как брат погиб. Тело его осталось у врага. Когда отступали, тогда он погиб... Я сколько мог тащил брата на спине, но силы мои были не безмерными. Этот носовой платок он прижимал к ране и окрасил кровью. Какое горе может быть более достойным оплакивания?