Про себя Лешка подумал, что только презирать, не разговаривать — это слишком мало. Герка живет с ним в одном подъезде, этажом выше, и они с Геркой почти каждый день на лестнице сталкиваются. Нет, при встрече он ни на один сантиметр не посторонится! Пусть этот пижон к стенке жмется!
Лешка вечером нарочно раз двадцать ходил туда и обратно по лестнице, однако ненавистного Герки не встретил.
Так бы Лешка ни с чем и ушел, но на улице закрапал дождь. Потом начал усиливаться. «Как бы анкеты в ведре не намокли», — забеспокоился Лешка. Взял дома кусок фанеры и побежал во двор. Было темно, монотонно шумел дождь. Подходя к тополям, Лешка вдруг увидел неясную человеческую фигуру. Вот человек нагнулся, будто ищет что-то. Вспыхнул луч фонарика, и Лешка увидел чью-то ногу, острую палку. «Лом! — догадался Лешка и тут же услышал глухой удар. — Неужели ведро с анкетами достает?»
— Эй-эй! — зычно закричал Лешка и на всякий случай отскочил в сторону — не шарахнули бы ломом.
Луч пропал, и послышался быстрый, удаляющийся топот.
«Кто же это был? — подумал Лешка. — Не иначе как Герка. — Он стал смотреть на тускло освещенный подъезд, но там никто не показался. — А может, и не Герка?..»
Лешка сбросил сандалии и, подпрыгнув, ухватился за липкую ветку тополя. Подтянулся и начал взбираться на дерево. Через минуту, исцарапанный и промокший, он добрался до верхушки. Отсюда в окне как на ладони была видна комната Герки. Шкаф, дверь, а вот и сам Герка в полосатой пижаме. Что-то жует.
«Значит, кто-то другой был…» Лешка слез с дерева, нащупал в темноте днище ведра и рядом — ямку от удара ломом. Недоумевающе качнув головой, накрыл днище фанерой и решил покараулить. Он спрятался за дерево и стал ждать. Но кругом было тихо. Лишь по-прежнему шумел дождь. С улицы изредка доносилось натужное фырчание грузовиков. Лешка озяб и, еще раз внимательно оглядевшись по сторонам, побежал домой.
Лена проявляет характер
В почтовом ящике квартиры № 26 если и появлялась какая-нибудь корреспонденция, то либо по ошибке, либо это были короткие уведомления из университета: просим явиться такого-то числа. А еще реже приходили письма, которых Валентина Григорьевна Зарецкая всегда ожидала и всегда боялась.
Вот почему, увидев утром в почтовом ящике конверт, она побледнела, дрожащей рукой вынула из сумочки ключ и тихо — не дай бог, услышит. Лена! — извлекла письмо.
Что такое — «Лене Зарецкой (лично)»?!
Этого не хватало! Валентина Григорьевна торопливо разорвала конверт. «Совершенно секретно», — прочитала она. Но даже не это поразило ее. В первую же секунду в глаза бросилась буква «к». У буквы сбит нижний усик. Ее машинка!
Волнение было так велико, что она дважды прочитала текст, пока наконец что-то поняла.
Снова открыв дверь, она прошла в комнату. Лена, сидевшая у пианино, спросила:
— Что-то забыла, бабика? — и осеклась, увидев лицо бабушки. — Что случилось?
Валентина Григорьевна протянула конверт.
— Объясни, что это значит?
Теперь и Лена побледнела. Ей письмо? Лично?.. Но, вынув знакомую, ею же напечатанную анкету, все поняла.
— Ничего особенного… Меня попросили, и я напечатала.
Бабушка еще больше поразилась: Лена, ее благоразумная, всегда послушная Лена говорит обо всем этом так, будто она и в самом деле не совершила ничего особенного? Что с ней творится? Под чье влияние попала?
— Значит, тебя попросили. И кто ж это? Позволь узнать.
— Один мальчик… Наш сосед, Саша.
И опять так спокойно: «Мальчик, Саша». Может быть, завтра этот Саша пошлет ее рыть землю, таскать кирпичи, и она так же, не рассуждая, пойдет?
— Но ведь ты должна была знать, — жестко проговорила Валентина Григорьевна, — что я бы не разрешила тебе печатать эти анкеты.
— Наверное, — подумав, ответила Лена.
— И все-таки напечатала! — Бабушка стала нервно сдергивать с пальцев перчатки-паутинки. — Как же это можно расценивать, моя милая? Очевидно, какой-то Саша для тебя дороже родной бабушки.
— Это неправда! Я так не думаю. И что тут особенного? Ну, напечатала. Разве что-то плохое сделала?
— Боже мой! — воскликнула Валентина Григорьевна. — Я не узнаю тебя! Ты стала совершенно невыносима!
— Нет! — Лена тряхнула головой. — Нет, я прежняя. Но я… — Губы ее задрожали. — Но я не хочу быть такой… Ты, наверно, не знаешь, что во дворе меня даже называют монашкой. Да, называют. А я не хочу этого. Не хочу!