Шурке уже не было стыдно. Была ненависть к тем, кто отнял у неё самое дорогое. Не пить она не могла.
— А разве там, в приюте, ей лучше будет? Да, я пью, но я просплюсь и пожалею свою девочку. А там кому она нужна? — спорила она с непреклонной начальницей из райисполкома, что занималась вопросами опеки.
Первоначальный срок нахождения Верочки в приюте длился полгода. Всё это время социальные службы контролировали образ жизни Шурки, проводили соответствующую воспитательную работу, оказывали психологическую помощь. Она же должна была устроиться на работу, возмещать государству деньги за нахождение дочери в приюте.
Найти в себе моральные силы, чтобы остановиться, Шурка не могла. Своё одиночество переживала болезненно, казалось, грусть наполнила всё её существо, её измучила бессонница. Одевшись в самое лучшее, что осталось от когда-то шикарного гардероба, она шла на биржу или на предприятие, в самые разные организации, где могли быть свободные рабочие места. Её принимали в кабинетах, разговаривали, расспрашивали, но только открывали трудовую книжку, читали последние записи — и от былой приветливости руководителей ничего не оставалось.
Наконец один из руководителей благосклонно сказал:
— Могу дать один совет — обратиться туда, где вас могут взять: в контору ЖЭСа.
В гнетущем состоянии она вернулась домой. От решительности, которая появлялась у неё утром, до вечера не оставалось и следа. Тоска угнетала, единственный выход избавиться от плохого настроения был ей известен. Однако в кошельке не было денег даже на бутылку водки, покупала бутылку дешёвого вина, которые пили пьянчуги и забулдыги. А ещё совсем недавно она сама смотрела на них с презрением.
Вскоре продавать стало нечего. Шурка познакомилась с теми, кто с утра ошивался у магазина в слабой надежде, что приятели и друзья по несчастью, неожиданно «разбогатев», поделятся с ближними. Тут, как ни странно, существовала своя особенная взаимовыручка.
Вечерами Шурка бродила в поисках пустых бутылок, навещала те места, где обычно собиралась молодёжь, заглядывала под кусты, проверяла ящики для мусора, контейнеры.
Несколько раз, просыпаясь, в паническом ужасе она видела в своей постели совсем незнакомых мужчин, вид их напоминал запущенных бомжей с опухшими лицами, всклокоченными волосами. В редкие минуты трезвости она думала о той грани, за которой начинается деградация. Со службы опеки приходили редко. Заглядывали в пустой холодильник, составляли акты о нарушении и несоблюдении санитарных норм, неумело пытались устыдить, разбудить её совесть, человеческое достоинство. Она возмущалась, стала нервной и раздражительный, не верила в искренние намерения этих людей, что, по её мнению, приходили, чтобы написать для начальства никому не нужные бумаги, создать видимость заботы о детях.
Шурка не заметила, как пролетели эти полгода. Туман затемнённого алкоголем рассудка затмил многое в её памяти. Иногда покупала фрукты, сладости, ехала в приют к Верочке. Двухлетняя дочь вспоминала её, искренне радовалась при встрече, плакала при расставании. Детский плач разрывал и без того её больную от разлуки душу. Постепенно поездки становились всё реже, Шурке казалось — визиты только расстраивают дочь, оканчиваются стрессами.
Сначала и Сима часто заходила к соседке.
— Ну нельзя же так, — пыталась она достучаться до сознания женщины, помочь выйти из тупика. — У тебя вся жизнь впереди, ты подумай про своё здоровье, душу, про ребёнка подумай.
— Ну нет у меня такой силы, как у тебя, слабая я, словно трава при дороге. Растоптали меня, не могу никак подняться, все, кто мимо проходит, ещё больше к земле хотят меня примять, придавить. Ты только одна осталась, от кого доброе слово можно услышать. Мне уже никто и ничто не поможет.
Потом уже и Сима перестала заходить, при встрече делала вид, что куда-то торопится, отводила взгляд, словно не хотела видеть, в кого превращается соседка.
Однажды в дверь тихонько постучали. В комнату вошла Сима, её вид был такой, словно она сама виновата в таком состоянии Шурки.