— Тут тебе письмо просили передать, — она подала тонкий заклеенный конверт.
— Это насчёт лишения родительских прав, — разорвала конверт и прочитала Шурка узкую полоску белой бумаги.
— И ты об этом так спокойно говоришь? — лицо женщины вдруг изменилось до неузнаваемости.
— А что я сделаю? Там, наверху, уже давно лишили… Лишили меня самого последнего, что есть у меня, того, чем можно ещё уколоть.
— Да разве ты мать? — в голосе было столько злости, гнева, что Шурка содрогнулась. — И не перекладывай свою вину на кого-то. Сама виновата, — выкрикнула Серафима.
— Не я. Гены. Родители пили... Сложно бороться с ними… С генами. Против того, что заложено предками.
— Не говори глупости. Нужно бороться хотя бы с твоими невидимыми генами, нужно приложить усилие, что-то делать, не быть былинкой, травой при дороге. Руки, ноги целые, не калека, есть человек, которому ты нужна. А ты его предаёшь…
Шурка расплакалась. Всё сказанное — чистая правда. Только никогда не видела она такой соседку… Плакала навзрыд, слезы душили её, Сима её не успокаивала.
На заседании суда Шурка не чувствовала ни унижения, ни стыда, ни зависти к тем людям, у которых судьба сложилась удачно. Они смотрели на Шурку с плохо скрытым презрением, кто с безразличием, кто с интересом. С какой-то отстранённостью следила Шурка за событиями в зале суда, порой плохо слышала и не всё понимала из приготовленных к заседанию речей, что были адресованы только ей. Директор приюта, пышных форм женщина, с очень модной причёской, сделанной специально накануне в парикмахерской, с массивной золотой цепью на шее, перстнем на полноватых ухоженных руках, с агрессивным видом рассказывала о грехах Шурки. Врач-нарколог констатировала тот факт, что обвиняемая прошла только консультацию, а курс лечения от алкогольной зависимости пройти отказалась, потому что не хочет признать такую зависимость.
И только воспитательница группы, куда ходила в детский сад Верочка, заикнулась о том, что не всегда Шурка была такой, как её тут обрисовали, однако судья её остановил.
— Мы тут собрались обсудить не то, какой она была раньше, нас интересует сегодняшняя ситуация, чтобы правильно, согласно закону, определить дальнейшую судьбу ребёнка.
Для Шурки в решении суда не было ничего неожиданного. Последняя фраза вызвала у неё наибольший интерес: она касалась возвращения родительских прав.
Потом все быстро, торопясь, покидали зал, только Шурка никуда не торопилась; не отводя глаз, следила за судьёй, который серьёзно, с чрезмерной обеспокоенностью и старанием складывал бумаги на столе. Она хотела спросить: как можно вернуть Веру, что для этого нужно сделать?
Судья в ответ окинул её оценивающим взглядом, достал из кармана носовой платок, протёр свои очки, словно не верил своим глазам. Случай, что человек, который дошёл в своём падении до последней грани и смог повернуть назад, был, как он знал, чрезвычайно редким, поэтому судья не скрывал своего удивления.
— О чём вы раньше думали? — с осуждением сверлил женщину своими прищуренными глазами.
— Значит, вы не можете ответить на мой вопрос, — пряча обиду на несправедливость, с твёрдостью в голосе спросила Шурка.
— Зайдите в кабинет по коридору сразу направо, спросите Валентину Сергеевну. Она вам всё объяснит, — последнее он бросил уже на ходу.
Глава 9
С того дня, когда произошло судебное заседание Шурка, не притронулась к спиртному. Такое решение заставили принять не суд, не обвинительные речи, а та ненависть во взгляде Симы; от него и сейчас, когда прошло несколько дней, аж мороз по телу проходил, когда вспоминала те слова: «Разве ты мать?»
«Неужели я не мать?» — спрашивала себя, Шурка.
Первый шаг она сделала, но каждый день искушалась огромным, почти неодолимым желанием. Другой шаг — необходимо устроиться на работу. Пошла туда, где ещё брали таких — в ЖЭС.
Подметая улицы, собирая мусор, порой примечала знакомых, бывших подруг, одноклассников. Интуитивно отворачивалась, опускала глаза, вбирала голову в плечи, словно пытаясь спрятаться, стать незаметной. Только несмелая надежда согревала её душу, осознание того, что ей удалось остановиться, не упасть ещё ниже. Очень хотелось навестить дочь.
Со своей первой зарплаты Шурка накупила сладостей, фруктов, взяла в киоске плюшевого зайца, поехала в приют. По её подсчётам, она не была там три месяца. Сейчас она словно проснулась. И не говорил, а кричал голос, который люди называют совестью. Порой она сама не понимала — как могла дойти до такого, чтобы забыть о дочери. Со страхом она думала, что, возможно, Верочка и не узнает её, свою мать. Верочка должна уже разговаривать, она же лишена возможности слышать её детский лепет, а могла бы радоваться звонкому родному голосу каждый день. Нет, хватит того, что она не услышала первое произнесённое слово дочери.