Шурке ничего не оставалось, как пойти с Борисом в его квартиру.
Когда они оказались в пустой комнате, Борис сразу же, только переступив порог, набросился на неё, обнял, нашёл губы. Шурка как могла сопротивлялась, оттолкнула парня, но другой крепкий поцелуй, возможно, разбудил и в ней спрятанное желание — так её никто никогда не целовал. Она вспомнила, как несколько часов назад к ней приставал дядя Вася. В памяти всплыла каждая отталкивающая мелочь — похотливые грубые руки, одутловатое морщинистое лицо, противный перегар изо рта. Пусть лучше будет этот молодой парень, что не вызывает слишком неприятных чувств, пусть лучше он лишит её невинности. Он пожалел её, утешил, угостил, дал приют, когда мокла под дождём и не было куда пойти. Именно он стал для неё спасательным кругом в этом холодном бессердечном мире. Как и каждая девушка, она ещё надеялась, верила и ждала свой корабль с алыми парусами, ждала свою единственную, на всю жизнь любовь. Вера эта уже оказалась с червоточиной сомнений, и эта протянутая ей рука может вновь обмануть её надежды. В её рассуждениях появилось и что-то практичное, эти мысли диктовались элементарными потребностями выживания. Когда она откажет ему в его намерениях, то снова окажется на улице.
Последние сомнения, что она отдаётся без любви тому, кого отталкивала от себя, игнорировала, кого почти ненавидела, стремилась избежать, её последние здоровые мысли, размышления были затуманены ещё незнакомым ей раньше действием алкоголя. Как и раньше, сейчас чувствовалась слабость во всем теле, не хватало сил и решимости. Да ещё и неизвестно, удалось бы противостоять такому напору даже в трезвом состоянии.
Утром, когда вспомнила все события вчерашнего дня, прошедшей ночи, к своему удивлению, Шурка не почувствовал в себе ни тени раскаяния. Она смотрела на Бориса, который спал, и неожиданно чувство нежности и благодарности медленно зарождалось в ней. «Как все изменчиво в жизни, — думала Шурка. — До вчерашнего дня он был её злейшим врагом, а сегодня —самый близкий и дорогой человек». На тётю Люду — единственного родного человека — в душе зарождалась обида, а дядю Васю после вчерашнего она ненавидела, ему она не простит никогда.
Она тихонечко, чтобы не разбудить Бориса, поднялась и пошла на кухню.
Крупы, чтобы приготовить какую-нибудь кашу, она не нашла. В холодильнике только колбаса, несколько пожелтевших огурцов и пакет молока. Даже хлеба, чтобы сделать бутерброды, не было. Зато она нашла десять больших картофелин, отыскала среди посуды и тёрку. Почистила картошку, помыла в миске, на тёрке потёрла клубни, на сковородке на масле испекла горку драников.
Она заканчивала готовить, когда сзади подкрался Борис, нежно обнял её.
— Как вкусно пахнет… Я голодный как волк…
Шурка попробовала освободиться от объятий, сославшись, что время завтракать, и всё внимание направила на сервировку. Ей хотелось, чтобы на столе было красиво, чтобы было так, как когда-то мечтала про то время, когда станет хозяйкой.
— Ну, всё готово, будем завтракать, — Шурка была довольна результатом своих стараний.
На столе стояли два прибора, в чашках дымилось кофе. Она порезала тонкими кружочками колбасу, положила на несколько ломтиков чёрного хлеба, сняла крышку с глубокой тарелки, в которую сложила картофельные оладьи.
— Вкусно как, — не удержался от похвалы Борис. — Все как в детстве у моей бабушки.
— А что, твоя мама никогда не пекла драники? — спросила Шурка, наблюдая за Борисом, который аппетитно уплетал оладьи.
— У нас с тобой, кажется, похожие семьи. Одна и та же проблема — пьянство. У моей мамы всё вылилось в болезнь. Поэтому я снял квартиру. А насчёт деликатесов… Она считала себя специалистом по макаронам, которые называла спагетти. Когда я отказывался их есть, она обещала кастрюлю с макаронами на голову мне надеть… Вот что мы сейчас сделаем. Я уеду, а ты останешься, будешь хозяйкой. Вот здесь тебе на мелкие расходы, — он достал из кармана кошелёк, положил на стол достаточно крупную купюру. — Приеду через два дня.