— Не знаю. Давно уж ушёл, — ответила жена.
— Да и Насти нет. Это что ж такое ты здесь развела? — начал злиться хозяин. — Что за балаган творится в доме...
Вдруг замолчал, увидев открывающуюся дверь и входящего Лёшку, почти волочащего на себе, еле идущую, растрёпанную Настю. Девушка рыдала без остановки, тихо, только сотрясались её худенькие плечи. Одна коса была наполовину расплетена, а лента смята в руке, которую она держала у лица. Нос был красный и распухший, а из глаз ручьём текли и текли слёзы.
— Что? Что? Что? — подскочили к ним домашние.
Алёша остановился, и Настя стала съезжать подкошенными ногами вниз к полу. Тогда он приподнял её, довёл до кровати и помог сесть. Она сразу рухнула набок и накрыла лицо подушкой.
— Ну что молчишь, Лёшка? — заорал отец.
— Не знаю что. Вот и молчу, — ответил сын. — Знал бы, сказал. Нашёл её у монастырской стены, у Плотничьей башни в углу сидела, вот в таком состоянии. Ничего не говорит, только плачет.
— Детонька ты наша, голуба! Расскажи, что с тобой. Обидел тебя кто? Говори, не бойся, не накажем, — потянул Настю за руку дядька, пытаясь её посадить и поговорить.
Но тело Анастасии не слушалось, не сгибалось, голова на шее не держалась, а висела, как у младенца, глаза закатывались, и она сползала с кровати. Поняв, что ничего не выйдет, дядя, оставив девицу на попечении жены, собрал сыновей во дворе на совет.
— Что делать будем? — сказал он серьёзно и со всей строгостью добавил: — Рассказывайте, кто что знает и кто что видел сегодня касаемо Настасьи.
И посмотрел на старшего. Отца сыновья побаивались, хоть и были уже выше его на полголовы да шире в плечах. Молчать было нельзя.
— Чего видел? Не знаю ничего. Сегодня весь день при тебе был, помогал на ярмарке. А то ты сам не знаешь, — выпалил старший брат, потом, немного посомневавшись, досказал: — Вот, вспомнил. Девки сказали, что видели сегодня, как Насте помогал Егорка Трофимов пироги на ярмарку тащить. И смеялись все ехидно, как будто намекали на что. Да бабы есть бабы. Сам понимаешь.
— Ты что? — обратился отец к младшему. — Шептался же ты с ней. Тут секретов нет. Дело серьёзное. Нельзя до такого девку довести просто. Тут постараться нужно. Говори всё.
— Ну да, нравился ей Егор, — буркнул Лёшка.
Очень не любил он свои принципы нарушать.
— Айда к Трофимовым, батя! Сейчас он получит враз за Настю, — вскочил старший брат.
— Да сядь ты, оглобля! Разобраться надо. Трофимовы — люди порядочные. Неужто сын ихний так мог? — задумался батя. — Не верится мне в это. Лёшка, сейчас кнут возьму! Говори всё, приказываю тебе!
— Я и говорю. Ну ты же Настю знаешь, пап. Она ж умрёт от стыда, чтоб к кому подойти. Носилась везде как угорелая. На выданье уже, а всё бегом, везде бегом. Она же даже с девками никуда не ходила, а ты про парней.
— Значит так. Разбредаемся все. Ты, — сказал старшему, — идёшь в сборища. Там поспрашивай, кто где вечером шарахался. Может, видел Настю с кем. Алёшка, ты иди к стене, где девку нашёл. Пошарься там, может, вещь чью найдёшь. Ну и вообще, осмотрись по сторонам. Или пьянь какая валяется там, или кто. Да к источнику, к Савве сходи — там глянь. А я пойду к Трофимовым. Тихонько про Егорку проведаю: дома ль, где вечером был. Если дома, то в глаза ему посмотрю. И чтобы мне — молчок. Нечего сестру зазря срамить. Не разобрались ещё. Может, это бабское чего.
Ничего важного и проясняющего ситуацию узнать не удалось. Говорили, что видели, как Настёна с Егоркой Трофимовым бегала, кто-то видел, как купцы на неё цокали — мол, хороша девка, и как фокусник её на фокус приглашал, а она, как всегда, вспыхнула румянцем, смутилась и убежала. Егор спал уже. Набегался за день — устал. И отцу, и Насте на ярмарке помогал. Разбудили, про девушку спросили: когда видел последний раз. Сказал: когда последние пироги помогал донести, а потом пошёл отца домой с ярмарки собирать. Потом немного погулял — Настю искал, но не нашёл, поэтому пошёл домой и сразу спать завалился.
— Вроде и не скажешь по нему, что сотворил чего, — размышлял дядька. — Ладно, по горячему не вышло, спать пошли — утро вечера мудренее. Завтра Настя оклемается и спросим у неё.
Но ни завтра, ни послезавтра девица не переменилась. Только хуже ей стало: вся жаром пошла и есть перестала. Тётка дядьку с расспросами выгнала.