— Что ты ей всё напоминаешь про это. Хватит. Не может она. Выздоровеет — сама расскажет.
— Но как же — безнаказанным нельзя. Слух по соседям пойдёт, что мы не смогли за девку заступиться, — с горечью молвил дядя.
Слух уже пошёл из-за их расспросов. Все только про Настю и говорили. Кто говорил, что отравили её на ярмарке, кто — что замуж не хочет идти за Трофимова, а кто и вовсе — что тифом заболела. Братья морду Егору всё-таки набили — на всякий случай, чтоб неповадно было.
———
Вот и лето прошло. Настя окончательно в себя так и не пришла. Стала совсем замкнутой, даже с Алёшкой молчала, а от Егора и вовсе шарахалась. Как будто умом слегка тронулась. Работу свою выполняла исправно, но не носилась уже как ошпаренная. А если дядька или братья опять расспросы затевали, то бежала к койке, садилась на пол на коленки, голову на кровать бросала и подушкой закрывала. И начинались снова тихие слёзы и вздрагивание плеч. Со временем перестали лезть с вопросами: глядя в её глаза, самим впору зарыдать. Они потемнели, и в них поселилась безутешная, лютая скорбь. Да и характер начал портиться. Молчаливое упрямство и вредность проявляться стали.
— Как будто бес в девку вселился, — говорили мужики в доме.
Только тётка своим бабским чутьём понимала, в чём тут дело. И к зиме её догадки оправдались. Когда дядька в очередной раз навалил на Настю тяжесть несусветную, сказала ей:
— Не тащи на себе, санки иди возьми.
А на дядьку шикнула:
— Не видишь, старый чёрт, тяжёлая она.
Тот, где стоял, там и сел.
— Да как вас поймёшь, баб?! Позор-то какой, позор. Боже мой! Отец кто? Кто отец? Найду и жениться заставлю. Вот тебе крест. Хоть пытай её, но чтоб имя сказала. Скажи, что из дома выгоню!
— Да не скажет она, — пробурчала тётка. А про себя подумала: «А может, и не знает. Это я виновата. Я недосмотрела, старая дура. Меня казнить надо, а не её. Стыд, стыд...»
———
Настя молчала, а дядька слово своё сдержал. Сказал, что раз такое дело, то Рождество справим и на выход, пусть идёт куда хочет. «Что — насильника скрывает? Или полюбовника имеет? Ни то ни другое в своём доме не потерплю».
— Куда ж она пойдёт с пузом? — пыталась образумить его жена.
— Некуда? Тогда пусть говорит, кто сотворил. Иначе — вон, — был непреклонен дядька.
Поняв принципиальную позицию мужа и ощущая на себе вину, перед Рождеством тётка тайно пошла в монастырь к батюшке, к которому всегда на исповедь ходила. Там исповедовалась, покаялась, рассказала ситуацию и попросила у батюшки помощи.
— Совсем мой взбеленился. Куда же ей, горемычной, податься?
Батюшка этот Настю хорошо знал и пожалел её.
— Девица-то всегда благопристойного поведения была, — сказал он, удивившись такому повороту событий. — Приводи её, конечно. Пусть с богом побудет. Найдём ей пристанище — где потрудиться. Работа во Славу Божию всегда идёт на пользу человеческой душе.
— Обозлилась она, на мир чёрными глазами смотрит. В душе её ненависть, жестокость и горечь поселились. В глаза её смотришь — аж страшно делается. Может, отойдёт здесь, смягчится, — сказала тётка, с надеждой глядя на батюшку.
— Должна поменяться. От Божьего труда умиротворённо и светло на сердце становится, — ответил святой отец.
———
Так и оказалась Настя при монастыре. А когда в конце зимы родила она мальчонку, определили её жить в монастырскую гостиницу, в крохотную комнатку с такой же неприкаянной девицей-сироткой. За житьё и хлеб отрабатывали девушки уборкой за постояльцами, стиркой, кухарством. Крутились день и ночь.
Мальчика назвала она Василием, так как крестили его в день именин Василия, немного подумав, и по отчеству записала Васильевичем, а фамилия — какая уж была от своего отца — Фёдоров. Все, кто знал Настину историю, гадали — на кого же он похож, но малыш как будто был на стороне матери и всех ещё сильнее запутать хотел: ни на кого не похож — сам в себя.
После родов Анастасия немного отошла, особенно когда Васютка стал широко улыбаться ей. Она улыбалась в ответ и крепко-крепко целовала его много раз, пока малыш не начинал заходиться хохотом.