Настя, дочитав до конца, швырнула листок на пол, откинулась на спинку стула и подняла глаза к потолку. «Зачем мне твоё „прости“? — крутилось у неё в голове. — Ты думаешь, это возможно? Гад!» На душе не было обиды, упрёка, претензий, а была только пустота, заполненная злостью и местью. И ей казалось, что, только если он выполнит её требование забрать ребёнка, она будет удовлетворена местью, и злость отступит.
Вывел её из оцепенения Васька.
— Мам, ты чего? Заболела? — испугался он.
— Нет, сынок, сейчас накормлю, — вскочила Настя и побежала накрывать на стол.
Вася увидел валяющееся письмо, подобрал его, прочитал и спрятал в надёжное место.
Действительно, через год Василий, став комсомольцем и воспользовавшись рекомендательным письмом Михаила, поступил в сержантскую школу. Ему выдали зимний шлем тёмно-серого цвета с краповой звездой, фуражку, гимнастёрку, тёмно-синие шаровары-бриджи с малиновыми кантами, шинель и сапоги, и он стал со всей серьёзностью осваивать новую профессию. Тем более что ходить ему теперь было особо некуда. Домой не хотелось: смотреть на полуобезумевшую мать. Анютка подросла и уже сама ходила в детский сад и из больницы, когда её отпускали. Дядя Алексей, разжившись за годы НЭПа, уступил отцу и наконец-то женился. Стал много времени проводить у жены, в соседней деревне. Её родственникам требовалась помощь по хозяйству, так как они взяли в аренду много земли.
Весной Аня совсем разболелась: приступы участились, да ещё и простуду какую-то схватила. В больнице больше месяца пролежала. А поскольку Вася учился целый день, приходилось Насте самой крутиться. А врачи, как увидели мать, стали её стыдить и призывать лечить ребёнка как следует, обследования делать, анализы сдавать, говорили, что лучше с ней в Москву ехать, там медицина покачественнее. И в школу в этом году нельзя отдавать, потому что хуже ей будет. Настя совсем сникла, хотя упоминание о Москве зацепило её сердце.
Она нашла у Васьки письмо от Михаила с обратным адресом и накатала ему угрозу, что если он не приедет и не начнёт лечить дочь, то она умрёт. А у неё, у Насти, нет средств и времени Анну по московским врачам возить. И что у него больше возможностей, он начальник и его скорее послушают. А она кто? И если он не приедет, то это будет на его совести и бог его накажет.
Ответ пришёл только летом. Михаил писал, что старается перевестись в Сергиев, но его не отпускают. Просил Анастасию пока подождать, что, скорее всего, к концу лета или к осени что-то получится. После прочтения этого, у Насти на миг потемнело в глазах, она подняла голову, посмотрела на себя в зеркало, и кровь застыла в её жилах. На неё глядела незнакомая старая бабка с безумными глазами, точащими во все стороны клоками поседевших волос, и омерзительным скрипучим голосом хохотала. Озноб пробежал по всему телу, и невольно поднялась рука, чтобы загородить лицо. Всё, что было дальше, вычеркнулось из Настиной памяти навсегда.
Когда Вася к концу лета окончил первый курс обучения, и на торжественной линейке ему вручили справку об оценках по пройденным дисциплинам и других его достижениях, в том числе спортивных, он быстрее побежал домой похвастаться матери. Нет, он бы, конечно, сначала доложился дядьке Алексею, но его всё лето не было в городе, поэтому и рванул домой.
— Мам, смотри, смотри! — с гордостью кричал он с порога, держа бумагу в поднятой руке.
Но то, что он там увидел, его потрясло. Везде были разбросаны вещи. Некоторые лежали, завязанные в узлы и запакованные в чемодан, остальные мать собирала, складывала и тоже старалась завязать, упаковать.
— Что происходит? — спросил, недоумевая, Васька. — Что ты делаешь? Мам, что ты делаешь?
— Ничего, ничего. Там нам лучше будет, всё забудем. Легче будет. Там нас никто не знает, — тараторила мать. — Смотреть никто не будет. Хорошо, хорошо там будет...
— Где там?
— В Москве, в Москве, сынок. Я туда ездила и работу нашла, в кадрах, как здесь. Комнату нам дадут. И ты там работу найдёшь. Ты умный, работящий. Тебя возьмут.