Присутствующих снова будто прорвало.
Больше никто не сидел на своих местах. Зал совещаний буквально кипел и клокотал от возмущения и решимости.
А я вдруг заметил, что место Лексы опустело.
Когда она успела? И как я мог это пропустить?
Подвинув плечом стоявшего рядом охранника из числа биосадовцев, я поспешил к выходу.
Вынырнув из зала, я наткнулся на кучку мелких блогеров, которым не дали разрешения на присутствие в зале совещаний, и переминающихся с ноги на ногу телохранителей. На меня сразу налетели с вопросами, но я только раздраженно буркнул «без комментариев», протиснулся сквозь толпу и очутился в холле.
Лекса была здесь.
Она стояла у окна, наблюдая за тем, как я продираюсь сквозь хмурых и любопытных.
Решительным шагом я прошел через холл, молча взял ее за руку и потащил к лестнице.
Наши спины явно снимали. Но мне было насрать.
— Где ты остановилась? — хмуро спросил я, не глядя на нее, но все крепче сжимая в руке ее холодную ладонь.
— Третий этаж, номер триста два.
— Понял.
Шагая через ступеньку, я вывел Лексу на третий этаж.
Дрожащей рукой она приложила ключ-карту, и через секунду мы оказались в гостиничном номере, отгороженные от всего мира дверью.
Лекса стояла передо мной, опустив голову и скрестив на груди руки, будто ей стало холодно.
Я тоже молчал.
Сначала я собирался просто сказать ей, чтобы позвала всю свою охрану и до завтрашнего утра оставалась здесь. Не выходила. Не участвовала во всей этой революции. Потому что черт его знает, чем все закончится.
А потом захлопнуть дверь и уйти.
Но меня что-то удерживало.
Наконец, Лекса подняла голову.
— Я очень рада тебя видеть, — тихо сказала она.
Я кивнул.
— Любит, не любит, к сердцу прижмет, на хрен убьет, — с невеселой улыбкой проговорила Лекса, медленно сползая по стене на пол. — Что будем делать, Монгол? Драться? Трахаться?
В ее голосе звенел вызов, но нос предательски покраснел, а губы дрожали.
Но страха в ее глазах не было.
Глядя на меня снизу вверх, она на ощупь нашла пачку сигарет у себя в кармане. Несколько раз щелкнула зажигалкой, но прикурить не получилось — кончик сигареты упрямо выпрыгивал из язычка пламени.
Я присел рядом. Забрал зажигалку. Вытянул сигарету из губ Лексы, прикурил. И передал ей сигарету.
Потом уселся на пол возле нее, вытянул ноги, уперся спиной в стену. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Несколько секунд смотрел в одну точку перед собой, пытаясь понять, что же я сейчас собираюсь сделать — великую глупость или что-то правильное.
— Меня зовут Марат Александрович Назаров, — тихо сказал я, все так же глядя в стену. — И я никакой не аналитик. Я — проходчик. В две тысячи сорок седьмом году я ушел в экспедицию в Гамму Триптиха. А вернулся из рифта чуть меньше года назад. Я старше тебя не на какие-то пять лет. А на все сто пятьдесят. Данилевский знает. Он и помог мне стать Басаргиным, чтобы меня в лабораторную клетку не посадили и палками в рожу не тыкали.
Я повернулся к Лексе, чтобы увидеть ее реакцию.
И в этот момент она проговорила:
— Мой отец на самом деле не умер. Ну, вернее, физически он, конечно, того, — уголок ее рта болезненно дернулся. — Но прежде он успел оцифровать свою личность. Это он хотел, чтобы я заключила союз с Ладыженским. Потому что считал, что его наработки плюс ресурсы «Всевидящего Ока» способны совершить великий прорыв. Но оказалось, что лишнее говно скорости не прибавляет. И я правда не хотела передавать те материалы про Данилевского Ладыженскому. Так получилось.
Договорив, она повернула голову и подняла на меня взгляд.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.
— А что случилось с волосами? — спросила вдруг она.
— Сгорели, — ответил я.
Лекса содрогнулась.
— Наверное, адски больно? — проговорила она почти шепотом, робко касаясь кончиками пальцев отросшей щетины у меня на голове.
— Неприятно, — усмехнулся я, чувствуя, как от ее прикосновения все внутри становится горячим. — А ты? Сколько рифтов прошла?
— Восемь.
Я присвистнул.
— Немало. Ты молодец.
Она придвинулась ко мне ближе. Положила голову на плечо. И мы снова замолчали.
Закрыв глаза, я слушал, как бьется сердце у меня в груди.
И думал о том, что, наверное, еще никогда мы не были так близки, как сейчас.
Даже если она солгала, а я о многом промолчал.