После этих его слов я на мгновение будто завис. Рука невольно потянулась почесать бороду — ту самую, от которой не осталось и следа…
Я никогда не думал об этом.
О том, что в рифте могут рождаться дети. Люди, приговоренные к пожизненному заключению в буквальном смысле за грехи своих родителей.
Но неужели и все остальные тоже не подумали о таком? Должны же, наверное, существовать какие-то социальные программы или что-то в этом роде…
Хотя, о чем это я.
Почему дети преступников должны каким-то образом волновать социум? Если никому нет дела до вольников и дикарей, больших и маленьких, то чем лучше обитатели тюремного рифта?
Азазель тем временем приподнялся на локте, озираясь по сторонам. Заметив верную четверку, недовольно прищелкнул языком.
— Идиоты… Так что тебе нужно, Монгол? Ты же явно пришел сюда не имя мое спросить.
— Если ты никогда не был снаружи, то каким образом прокачал способности? — с прищуром спросил я. — Где нашел рифт?
— Да вот как-то без рифтов снаружи обошелся, — кашлянул пренебрежением Азазель. — С божьей помощью.
Да уж. В самом деле, с «божьей».
Мое сознание энергично заработало, пытаясь представить варианты, при которых Азазель мог прокачаться.
Самый очевидный вариант — он ходил в смежный рифт. Тот самый, в катакомбах, где меня хорошенько накрыло.
Но если Азазель не игрок, из рифта он мог вынести только одну мутацию. Ну максимум две — такое, я слышал, тоже иногда случалось.
Но по моим самым приблизительным подсчетам у этого поверженного ангела имелось как минимум три способности. Первая — телекинез. Удар с расстояния, наподобие как у Крестоносца. Я видел ее в бою. Вторая — это проклятое синее пламя.
А третья — там самая регенерация, которая является непременным условием мутагенеза по некротическому типу и не дает ему умирать.
Но конфликт мутаций обычно случается у тех, кто имеет целый букет способностей.
Проще всего собрать такой если ты проходчик.
Или игрок.
Но игрок, если он в здравом уме и трезвой памяти, никогда не выберет себе проблемную мутацию.
Значит, скорее всего, у Азазеля выбора не было.
А у кого бывает много мутаций при полном отсутствии осознанного выбора?..
Правильно. У спутников игрока.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, где найти этого твоего «бога», — заявил я, многозначительно глядя на главу «ангелов» в упор. — Это ведь он — хозяин катакомб?
Азазель замер. Его маленькие глазки-бусинки, утопленные в рубцах, сузились до щелочек.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Хозяин катакомб — это я, — медленно проговорил он.
Мне стало настолько смешно, что я не смог удержаться от злой улыбки, хотя любая мимика сейчас причиняла мне боль.
— Давай я сейчас просто палец засуну в любую из твоих язв? В качестве веского довода, что не стоит пытаться меня обмануть, — прохрипел я страдальцу.
Азазель смотрел на меня с холодной, почти животной ненавистью.
— Думаешь, если ты причинишь мне боль, я испытаю что-то новое? Посмотри на меня. Какие пытки могут меня испугать? Так что иди к дьяволу, Монгол. У меня нет ответов на твои смешные вопросы.
— А я не планировал тебя пугать. И смешить тоже. Хотел лишь напомнить, что в данный момент ты даже собственному телу не хозяин. Во всех смыслах этого слова. Твой организм находится в состоянии постоянной гражданской войны. И ты проигрываешь. Медленно, но верно. Каждый день у тебя умирает чуть больше клеток, чем восстанавливается. И все это из-за конфликта последней приобретенной мутации со всеми остальными. А я могу это остановить.
Ян озадаченно взглянул на меня.
Он не понимал, всерьез я сейчас говорю или блефую.
Азазель, по всей видимости, мучился тем же вопросом. Эмоции на его изуродованном лице застыли, и больше минуты он молчал, пристально вглядываясь мне в лицо.
— Значит, ты хочешь найти хозяина рифта. И ради этого готов исправить конфликт мутаций. Помочь мне, своему врагу… — проговорил он, наконец.
— Если хочешь, я могу продемонстрировать на ком-нибудь из твоих, как это работает, — предложил я.
Повисла тягучая, липкая тишина. Она заполнила пространство между нами, густая, как смрад от гниющих ран Азазеля. Его глаза, эти красноватые бусинки, сканировали меня сверху вниз и из стороны в сторону, словно выискивая во мне что-то. Но во взгляде уже не было прежней тупой ярости или отчаяния. Теперь там горел расчетливый, холодный огонь — огонь загнанного в угол зверя, который внезапно увидел не ловушку, а новый ход.