Юноша глубоко вздохнул.
Какой же неугомонный и упрямый этот доктор Риос. Придется еще раз применить подавление.
Если старик будет продолжать в том же духе, эта поездка закончится для него необратимыми ментальными последствиями. Амару не хотел вредить доктору, но другого способа осуществить желаемое у него не было.
Он подошел к своему опекуну, положил руку ему на плечо и, наклонившись, заглянул Риосу в глаза.
Зрачки доктора расширились, а юноша негромко проговорил:
— Мы приехали сюда, потому что ты старый. Ты испытываешь интерес к вечности, поскольку из-за ортодоксального христианского воспитания в детстве никак не можешь решиться на использование квоты от университета на репликацию. Ты пытаешься найти компромисс, ищешь решение в других религиях. Поэтому ты общался с главой религиозного центра «Путь Петра». Поэтому ездил в костел в прошлое воскресенье. А теперь отправился к новым даосам, хотя сначала сопротивлялся этому…
Подавление работает лучше всего, если его привязать к реальным событиям, лишь слегка откорректировав интерпретацию произошедших событий. Риос действительно колебался насчет репликации. Тянул время, хотя в университете его уже давно торопили и просили принять решение. Мягким внушением Амару добился от старика активного интереса к религии, но христианское детство определило направленность этого интереса, и в итоге от этого внушения все стало только хуже. Попытки Амару направить взгляд Риоса на Шанхай, просьбы удовлетворить его юношеское любопытство к нео-даосизму и прочее натыкались на категорический отказ. И теперь это был принципиальный отказ христианина, который пытался оградить воспитанника от еретических практик.
Так что добиваться поездки в Шанхай пришлось через подавление.
Но внезапно вспыхнувшая в профессоре религиозность оказалась настолько сильна, что его протест время от времени пробивался сквозь внушенные факты, как одуванчик сквозь асфальт. И приходилось закатывать его под новый слой асфальта.
Наконец, юноша перестал говорить, и зрачки профессора пришли в норму.
— Нам надо поторопиться, чтобы добраться до монастыря засветло, — пробормотал, наконец, старик.
— Да, — кивнул Амару. — Нужно идти.
Они двинулись по узкой тропинке, петляющей между заброшенными бетонными коробками небоскребов-призраков и буйными зарослями мутировавшего бамбука, чьи стебли отливали сизым цветом под хмурым небом.
Профессор Риос шагал бодро, его ботинки четко отбивали ритм по мшистому камню. Подавление сработало, оставив лишь легкую дымку недоумения в глубине его глаз — будто он пытался вспомнить важную деталь сна. Амару шел следом, внимательно вглядываясь в просеки между зданиями. Он искал знак: пиктограмму в виде переплетенных черной и белой рыб, которая должна была указать направление на монастырь.
Наконец, на развилке он увидел нужную табличку с двумя рыбами. Она была закреплена на покосившемся фонарном столбе.
— Доктор Риос, ты иди к монастырю, я задержусь немного, — сказал Амару, коснувшись плеча старика.
— Мальчик, один, здесь? Нет, я никак не могу тебя оставить! — запротестовал старик.
— Иди спокойно, здесь безопасно, — с мягким внушением проговорил юноша.
— Здесь безопасно, — эхом повторил Риос.
— Да, я отойду ненадолго по нужде. И догоню тебя уже в монастыре.
— Догонишь меня в монастыре. Конечно, — пробормотал себе под нос старик.
— Конечно, — кивнул Амару.
И доктор отправился по одной тропинке, а юноша — по другой.
Он прошел совсем немного, когда увидел фигуру немолодого монаха в шафраново-красных одеждах и клетчатым пледом, наброшенном на плечи в качестве импровизированного плаща. Рядом с ним сидела уродливая механическая собачонка.
Амару остановился.
— Жрец?.. — по-английски окликнул он монаха.
Тот обернулся. И добрую минуту изумленно разглядывал юношу, а потом проговорил:
— Какая же ты Смерть, великие боги? Что ты вообще можешь знать о смерти? Ты и о жизни-то мало что успел узнать…
Амару не смутился.
— Моя жизнь началась с того, что я поглотил в утробе двух моих братьев-близнецов. Я сотни раз почти умирал, но оставался жить. Моя мать пришла ко мне, чтобы принять в дар быструю легкую смерть. И я дал ей лучшее, на что способен. А потом своими руками вырвал жизни у десятков врагов, что пытались удержать меня, как собаку, на привязи. Их умирание длилось так долго и мучительно, что они умоляли меня закончить это быстрее. Так почему ты решил, что я не знаю смерти? Лишь потому, что я молод? Странный вывод для Жреца, который должен видеть намного больше, чем другие.