Паренек слушал, не перебивая. На гладком бронзовом лбу промеж бровей пролегла тонкая морщинка.
Наконец, Жрец остановился. Снова вздохнул, пряча замерзшие плечи в плед.
Амару несколько минут молчал, глядя в одну точку. А потом проговорил:
— Ты боишься старости. Боишься смерти. Боишься боли. И даже своих собственных видений ты, судя по всему, тоже боишься. Ты спрятался здесь, чтобы номинально вроде как быть, но на самом деле оставаться в безопасности.
— Все не так… — возразил Жрец, но Амару, сверкнув глазами, перебил его.
— Как же ты будешь сопровождать игру, если привязан к своему стойлу, как лошадь? Какой в тебе смысл⁈
Жрец съежился под его взглядом, и в глазах старика мелькнуло что-то, что заставило Амару замолчать. Это был не страх и не покорность. А глухое, бездонное отчаяние, нажитое за долгие годы.
— Ты думаешь, я не знаю? — прошептал монах, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, я не проклинал каждый день эту привязь? Он… Он не просто живет под моей кожей, мальчик. Он стал единым целым с моим телом. Врос в мое сознание. В мои сны. Он питается моими страхами и взамен дает лишь одно — стабильность. Пока я здесь, в этом месте силы, где мы с ним встретились, я не старею. Я не болею. Мои раны заживают за ночь. Он дарует мне жизнь, но в обмен на свободу. Я пытался уйти. Однажды. И то, что было со мной тогда… — Жрец закашлялся, и собачонка жалобно заскулила, тычась мордой в его колени. — Я чуть не сошел с ума от боли. Он умирал. И умирая, тянул меня за собой в какую-то черную бездну. Я вернулся, еле живой. И с тех пор… с тех пор я здесь.
Юноша кивнул.
— Понятно. То есть он влияет не только на твое тело. Но и на твое сознание.
— Я не это хотел сказать!.. — спохватился Жрец.
— Верно. Этого ты говорить не хотел. Но я внимательный, я услышал.
На лбу Жреца выступила испарина.
— Мы ведь справимся с этим? — нерешительно проговорил он. — Ведь самое главное для моей роли — это предупреждать и направлять, так ведь? Но разве для этого мне так уж необходимо находиться непосредственно в гуще событий? Или ты хочешь… Убить меня? И отложить начало игры?
Амару задумчиво покачал головой.
— Таймер уже запущен. Игру отложить не получится, — ответил он. — Но, думаю, даже при таком раскладе лучше вовсе не иметь компаса и рассчитывать на звезды, чем пользоваться неисправным инструментом. Прости, старик.
Слова юноши, произнесенные без злобы, но и без всякого сострадания, повисли в воздухе смертным приговором.
Жрец смотрел на него, и отчаяние в его глазах медленно кристаллизовалось во что-то другое. В горькую, старческую ярость.
«Неисправный инструмент».
— Ты… мальчишка… — прошипел он, и его голос, прежде дрожащий, зазвучал хрипло и жестко. — Ты, выкормыш Кукольника, смеешь называть меня инструментом? Я видел зарождение бурь в сердце пустошей, когда тебя еще и на свете не было! Я читал знамения в пепле городов, которых больше нет! Я видел падение империй и руины храмов, посвященных богам, чьи имена теперь никто не вспомнит! Я видел, как миры разбиваются на осколки!..
Испуганный симбионт под его кожей снова дернулся, и вместо слов изо рта Жреца вырвался стон.
Амару наблюдал за стариком, не двигаясь. Лицо юноши застыло, как глиняная маска.
— Да, ты прав, — Жрец выдохнул, и гнев в нем схлынул, оставив лишь ледяную усталость. — Я сломан. Я привязан. Но ты ошибаешься, думая, что сможешь просто выбросить меня и найти замену. Жреца не «находят». Его «взращивают» десятилетия, а то и века!..
Амару поднялся со своего места.
— Не бойся. Все будет быстро и не больно, — сказал он.
И протянул к Жрецу руку.
Ладонь мягко, почти по-сыновьи, легла на грудь старика, на область чуть левее центра, где под тканью шафранового одеяния испуганно билось живое сердце.
Жрец замер, как загипнотизированный. В глазах Амару не было ни злобы, ни торжества. Только бесстрастное спокойствие.
Веки Жреца распахнулись чуть шире, из полуоткрытого рта вырвался лишь тихий, удивленный выдох, похожий на шелест сухих листьев. Симбионт под его кожей на плече взорвался яростной, багровой вспышкой, задергался, запульсировал, словно пытаясь сопротивляться.
Но сознанием хозяина сейчас владела Смерть.
Тело Жреца не упало. Оно начало рассыпаться, превращаясь в мелкий серебристо-серый пепел. Процесс нарастал, как тихая волна. За несколько секунд на месте немолодого монаха висел лишь призрачный, мерцающий силуэт из миллиардов пылинок и упавшие на землю вместе с пледом шафрановые одежды.