А еще здесь была ванная комната и нормальный толчок!
Кто не срал в поле на ветру, тому не понять моей радости.
Раздевшись в ванной, я сначала оценил свое тело. Оно заметно изменилось с тех пор, как я последний раз смотрелся в зеркало. Стало суше, рельефней, будто я занимался усиленной проработкой мускулатуры.
А еще на нем появилась дюжина новых шрамов. Они были неглубокие, но все еще светло-розовые и отчетливо выделялись на коже.
А потом я с ужасом вдруг обнаружил в складках своей черной куртки живую блоху. Этого еще не хватало!
За секунду я стащил с себя все, запихнул в двойной мусорный пакет. И потом добрые полчаса мылся, и мылся, и снова мылся.
Я натер себя мыльной мочалкой так, чтобы кожа аж скрипела под пальцами от чистоты. Несколько раз вымыл голову — благо, там и волос-то особо не было. Так, щетина. Завернувшись в халат, с наслаждением побрился и почистил зубы хорошей, ядреной мятной пастой.
И только после этого смог почувствовать себя по-настоящему чистым.
В холодильнике я нашел пару сандвичей и бутылку коньяка, и направился было к Данилевскому — прямо, как был, в халате и тапочках.
Но, очутившись в коридоре, услышал из-за двери взволнованный голос Флетчера и спокойные, размеренные ответы Данилевского.
Понятно. Психотерапия путешественника во времени идет полным ходом.
Я мысленно пособолезновал Яну, но участвовать в этом не захотел. И так же тихо вернулся обратно в свою комнату.
Махнул сразу полстакана горячительного: с наслаждением вонзил зубы в сандвич.
И нацепил вирт-очки, чтобы посмотреть новости.
Прежде всего мне было интересно, как там обстоят дела с ЦИР, и что говорят про второй невозвратный рифт.
Про ЦИР я сходу ничего интересного не нашел. А вот по поводу тюремного рифта, как оказалось, в сети разгорались нешуточные страсти.
Как оказалось, бурю подняла молодая госпожа Штальман. Она сделала заявление, что замалчивание ситуации с невозвратным рифтом не делает чести ни правительству, ни корпорациям, ни общественным организациям, которые призваны отстаивать права человека. Потому что прямо сейчас в невозвратном рифте находятся тысячи заключенных, о которых все вдруг забыли. В то время как они — живые люди, которых необходимо в срочном порядке эвакуировать из разлома. В дискуссию с ГеймМастером вступил НейроТех, заявив, что гуманизм Александры Штальман по своей сути лишь проявление юношеского максимализма и демонстрирует абсолютную незрелость главы ГеймМастера в принятии решений. Поскольку в нынешних жестких условиях Россия не готова стать домом для такого количества опасных для общества людей, приговоренных к высшей мере наказания. «Всевидящее Око» так же поддержало эту рациональную мысль, призывая людей не впадать в крайности и не путать гуманизм с саморазрушением.
Но это уже не могло остановить цепную реакцию, и общество раскололось на две части: тех, кто заступался за заключенных, и тех, кто поддерживал жесткое мнение Анны. Кто-то даже вспомнил про Яна. Что, мол, был у нас один мужик, который знал и умел решать проблемы с нестабильными рифтами, и того ради денег со свету сжили.
А завтра в Петербурге должен был состояться большой съезд для обсуждения сложившейся ситуации, на который НейроТех явиться отказался, но зато Биосад и «Белая Корона» пообещали непременно прислать своих представителей и высказаться по данному вопросу.
Мой взгляд прилип к фотографии в новостной ленте.
Лекса. В простом черном платье до колена, черном пальто и тяжелых серебристых ботинках. Похудевшая. Уставшая. С потухшими глазами. И даже профессиональный макияж не мог всего этого скрыть. Ее плечи чуть наклонились вперед, как будто на спине лежал невидимый груз, и она его тащила.
А под фотографией значилось: «Александра Штальман уже прибыла в город на Неве, чтобы принять участие в открытии нового экспериментального проекта своей корпорации 'Dream Land».
Шум, значит, подняла. И ведь ни слова мне не сказала.
На мгновение в комнате будто запахло ее духами. Я почти ощутил прикосновение ее гибкого тела, и все во мне разом взъерошилось.
Я больше не хотел отдыхать.
Стащив с себя вирт-очки, я посидел в тишине, собираясь с мыслями.
Однозначно, я хотел ее увидеть.
Да и просто хотел ее.
В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
— Монгол, ты спишь?
Голос Данилевского звучал устало.
Я открыл дверь.