– Как вы жестоки! – тихо произнес молодой человек. – Значит, все ваши клятвы и заверения не более, чем пустой звук.
– Не ной! Если бы граф остался жив, ты бы мог убедиться в твердости моего обещания.
– Благодарю вас, я уже достаточно убедился, – ответил юноша и отвернулся, чтобы госпожа де Жанлис не видела невольных слез разочарования на его ресницах.
– Итак, я уезжаю. И очень скоро приеду за тобой.
– Когда же?
– Через неделю, быть может. Смотря сколько займет подготовка к погребению графского тела.
– Через неделю? А может, через месяц? – пробормотал Анри.
– Не дерзи! Я не намерена вечно терпеть твои издевки!
– Тогда отпустите меня!
– Ишь чего захотел! На слове пытаешься меня поймать! Не выйдет! Однако, мне уже пора, – сказала Генриетта, выглянув в окно. – Лучше напиши новое стихотворение к нашей свадьбе.
– До свидания, госпожа.
– До встречи, мой хороший. И не вздумай бежать. Я тебя из-под земли достану. Ты же знаешь, кто убил до Лозена, и суд об этом тоже может узнать, – баронесса скрылась за дверью.
Это был первый день декабря. Но ничем зимним он себя не обозначил. По-прежнему капал дождь, размазывая по лицу земли грязные ручьи слякоти. Несмело чирикали взъерошенные продрогшие воробьи, а над головой сурово нависал низкий купол серых туч, страдающих одышкой. Солнце погасло, так и не показавшись на глаза, и первый день зимы сразу съёжился и растаял, как снег на горячей плите, короткий зимний день.
Прошел месяц. Ничего не изменилось в замке. Всё такая же тишина, скорбное молчание, и люди снуют по своим норкам, как вороватые мыши.
Всё это время Анри прожил спокойно, однообразно и бессмысленно. Герцог не вызывал его к себе, возможно, не имея к нему расположения, а, может быть, и в качестве назидания дерзкому слуге, осмелившемуся когда-то резко заговорить со своим могущественным господином. В действительности же, вероятно, герцог просто-напросто напрочь забыл об Анри. Но так или иначе, молодой человек не мучился догадками и предположениями на этот счет и терпеливо ждал приезда Генриетты.
Почему он не бежал? Ведь спасительный лаз был рядом от него – в двух шагах! Боязнь быть пойманным? Скорее всего, опасение, что не сумеет найти своих друзей в обширной Франции. Действительно. Куда идти и где их искать? Или он ничего не делал по привычке, в угоду лени?
«Попался в клетку? Попался!» – горько упрекал он себя долгими зимними вечерами, молча споря с внутренним «я» и не находя ответа.
Прошло Рождество, наступил Новый год. В честь этого события небо соизволило послать горстку снега, который растаял задолго до прикосновения с почвой и оросил землю мелкими дождинками.
Генриетта не появлялась.
Герцог не беспокоился. Возможно, он догадывался, где может находиться его дочь. Или полагал, что она до сих пор скорбит у склепа господина до Лозена? Скорее всего, внутренне он полагал первое, но делал вид, что убежден во втором. Такова незамысловатая находчивость высокородных хитрецов: всегда изображать из себя то, что выглядит праведнее. Шутовство и маскарад!
Прошло еще две недели бесполезных дней и ночей. Холода и не думали наступать. Вместо снега землю обволакивало туманами, своей дырявой пеленой пытавшимися скрыть от дотошных глаз стыдливую наготу опустошенной природы. Время, будто старые разбитые часы на башне без крыши, отсырело в вечной влаге проклятой осени, задержавшейся дольше отведенного ей срока, и заржавело, забыв свои обязанности. Да и впрямь оно теперь не текло, не бежало и даже не ползло. Оно с трудом передвигало ноги, при каждом движении издавая такой жуткий скрип, от которого сводило челюсти и бросало в дрожь. Но ничего не поделаешь. Приходилось терпеть.
Минуло еще дня четыре, зыбких и похожих друг на друга, как близнецы. Вестей от госпожи де Жанлис не было. Наверное, убиваясь с горя, она забыла, в какой стороне находится родительский замок, и отправилась в путь, заблудившись среди незнакомой местности. «Медовый месяц затягивается, – размышлял Анри. – Конечно, у маркиза ей значительно лучше, чем тут, под крылом милого отца с его навязчивой заботой. И хорошо, что она сейчас далеко. Во всяком случае, главное, чтобы ей было весело и спокойно рядом с новым утешителем… А, может быть, уже и с мужем!.. Ведь времени прошло порядочно. Господи! Хоть бы она забыла про меня и отпустила на все четыре стороны! Упрямая девица! Злючка с бешеным характером! Бесцеремонная и наглая, как господин де Лонгвиль! А притворства сколько! Вот где актриса пропадает – подумал он. – Правда, играть рядом с подобной особой я бы никому не пожелал. Говорят, тут, кто играет в жизни, очень фальшив на сцене, ведь там он неприкрыт ничем, а потому лжив и ненатурален. Великая наука Театра! Правдивость и Честность, Искренность и Доброта, Бескорыстие и Порядочность! Чистота души! Вечные спутники Театра от момента, пока существует мир. Вы способны очистить черноту окружающих жизней, напоить Истиной и Любовью, разбудить Милосердие и Ранимость! Великий Театр! Тот, кто сумеет сделать тебя таким, навеки запечатлеется в Памяти Человечества! Грандиозное Чудо нищего и жалкого балагана! Ради тебя стоит родиться и умереть! Хрусталь людских душ! Ты каждый раз готов принять на себя любые муки, только чтобы они, твои зрители, были счастливы. Но не от чужой боли и страданий, а от безоблачного смеха, от того, что Добро побеждает, как бы туго ему ни приходилось! Зло не может взять верх, ибо черноту ночи всегда сменяет день, радостный и яркий! Зло не может исчезнуть, потому что, если не будет Зла, Добро постепенно само превратится в Зло, и начнется что-то страшное. Поэтому и живут они рядом, как ночь и день, как вода и пламя. Как Жизнь и Театр!..»