– Но как же ты выжила?
– Меня спас один человек. Он скакал мимо и случайно увидел мои лохмотья. Да, Анри! Если бы ты видел, во что превратилось то прекрасное синее платье!
– Этот человек повел тебя к себе в дом?
– О если бы у него он был! Он живет, как дикий зверь, людей не любит. Он выходил меня, хотя другой бы за это не взялся, кому нужна жалкая бродяжка! Недели две я возвращалась к жизни, он ночами куда-то уезжал, а утром возвращался с какой-нибудь добычей. А однажды он вернулся без лошади и весь избитый. Рассказал, как попался в лапы какому-то герцогу, с которым у него давно личные счеты.
– Постой, постой! Ты говоришь о разбойнике?
– Да, о Гоннеле, ты его знаешь. Он-то мне всё и рассказал про тебя.
– Да что он знает обо мне! Дважды встретились, но не до разговоров было.
– Он поведал о побеге из замка и назвал имя своего спасителя. Во мне вновь взорвался водопад надежды. А когда Гоннель припомнил, кем служит его освободитель, я поняла, что это точно ты! Это был ты! Я знала!
– Но как тебе удалось меня найти здесь?
– Помог Клеман. Он даже, как мне кажется, любит меня.
– Он хороший парень.
– Ты лучше.
– Неправда.
– Я нашла тебя. Но ты в тюрьме.
– Не страшно.
– Что тебе угрожает?
– Моя госпожа всё уладила. Я вне опасности, – с легкостью произнес Анри.
– А почему ты здесь оказался?
– Помнишь последний дар Альфонсо? Камень в оправе?
– Конечно, это же мой медальон.
– Как твой? – у юноши словно земля качнулась под ногами.
– Когда-то жена нашего Альфонсо подобрала его на дороге, красивая безделушка, а затем мы хранили его, как талисман. Он приносил нам удачу.
– И вы никогда не думали продать его, выручить деньги…
– Нет.
– Послушай, Карменсита. – серьезно сказал Анри. – Вспомни, подумай хорошенько, действительно ли было так, как ты мне рассказываешь?
– Да, конечно! Когда я росла, тетя Катрин всегда рассказывала мне историю, как нашли сверкающий камень. Мама часто подсмеивалась над ней! Камень всегда хранился в нашей шкатулке, как вещь чисто женская. А потом… – девушка вздохнула. – Потом мы попали в эпидемию чумы, вернее, не «мы», а часть труппы, которая играла с моим отцом. Мы, дети, в это время оставались с Альфонсо и его труппой, мы любили комедии…
– А потом среди вас появился я.
– Да, и я хорошо помню, как тебя привели к Альфонсо. Нас таких у него много было, осиротевших, испуганных… Тетя Лаура и Альфонсо были нам, как настоящие родители. Как тогда хорошо нам всем было… А ты всегда пытался доказать, что настоящий актер у нас только ты!
– У меня родители были актерами! – с гордостью произнес молодой человек.
– Ты смешной! Разве это важно? – дрожащим голосом сказала Карменсита.
– А что важно?
– Важно, какой ты сам. Важно, что завтра мы будем вместе… Дорогой мой! Даже рассмотреть тебя не могу.
– И я тебя не вижу.
– Это хорошо, я очень, очень некрасивая, ты меня испугаешься.
– Маленькая глупышка!
– Анри! Обещай мне одну вещь.
– Что именно?
– Скажи, что мы всегда будем вместе.
– Ну…
– Не бойся, скажи! Ведь тебе этого хочется. Ну, говори же!
– Да, я обещаю.
– Милый, добрый Анри! Сейчас я уйду, но мы встретимся завтра, чтобы уже никогда не расставаться. Я поняла, что страшнее разлуки ничего нет!
Молодой человек в темноте отрицательно покачал головой.
– Страшней разлуки чувство вины, которую не искупить. Она фатальна и угнетающа. За нее платят жизнью.
– Что ты такое говоришь, милый мой? – испугалась девушка. – Тут тебе плохо, я знаю, поэтому и мысли у тебя такие!
В дверь постучали.
– Мне надо идти, – засуетилась Карменсита, пытаясь нашарить в потемках свою накидку.
Анри поднял и отдал ей.
– Нет, я боюсь уходить. Боюсь, что снова потеряю тебя, и уже навсегда!
– Не бойся расставаний, их немного.
И навсегда
Мы расстаемся только раз.
Настал момент,
Влечет вперед дорога.
Скажи мне напоследок:
«В добрый час!», – прочел юноша.
– Это ты сочинил?
– Да.
– В добрый час, – повторила Карменсита. – До свидания.
– До свидания, – сказал молодой человек, и разверзшийся дверной проем поглотил темный закутанный в просторную накидку силуэт девушки.
Снова нагрянули пустота и леденящая тишь.
И было слишком больно и удивительно сладко. Внутри клокотало пламя. И имя ему было совесть. Оно жгло все внутри жарким огнем. Поднимая до глаз кипучие слезы, и в мозгу колотилось единственное слово – «наказание».