«Нужно принимать срочные меры!» – решил Анри и выскочил в коридор.
– Франсуа! – крикнул он вслед удаляющемуся другу. – Сам понимаешь, что мне лишний раз мелькать перед глазами баронессы…
– Ладно, – смягчился приятель. – Я тебя понимаю.
Вполне довольный собой Анри опять завалился на кровать – ведь его так рано разбудили – и проспал еще часа два. А проснувшись во второй раз, ощутил какое-то томление в животе и осознал, что там явно чего-то не хватает: тетушка Фантина, на помощь! Он открыл ключом дверь, выходящую на площадь и, стараясь проскользнуть под окнами баронессы незамеченным, быстро пошел к подвалу кухарки.
Но не успел он преодолеть и половины пути, как сверху донеслось:
– Доброе утро!
«Наверное, она нарочно караулила меня за портьерой». – решил Анри. Пришлось остановиться и изобразить предельное счастье.
– Ты куда идешь? – спросила баронесса, лежа на подоконнике и перевешиваясь вниз, словно какая-нибудь простолюдинка.
Анри неуверенно махнул рукой направо.
– Ты торопишься?
«Да», – был ответ немого.
– Хорошо, ступай, но потом приходи ко мне! – велела госпожа.
Молодой человек неуклюже поклонился и уже хотел двигаться дальше, но тут громкий – когда не надо! – вопль Франсуа настиг его, как меткая стрела быструю лань:
– Анри! Подожди меня!
Генриетта вздрогнула и вопросительно посмотрела на Анри. Тот немедленно отвернулся и сделал вид, что реплика Франсуа не имеет к нему никакого отношения.
Но дотошный приятель подбежал к нему и, кладя руку на плечо, спросил:
– Что же ты меня не подождал? Я тоже собирался на кухню, – на юноше была новенькая ливрея.
– Кретин! – сказал Анри и виновато раскланялся перед баронессой.
Только теперь Франсуа заметил в окне госпожу и понял свою ошибку.
– Прости, Анри, – негромко сказал он, однако его услышали…
Генриетта была разгневана.
– А ну-ка подойдите сюда оба! – приказала она.
– Зачем? – спросил Франсуа.
– Выполняйте, что вам приказали!
– Одну минуточку! – невозмутимо отозвался Анри и повернулся к другу, делая вид, что впервые его увидел. – Франсуа, мальчик мой! Что это на тебе?
– Я забыл похвалиться, – ответил тот. – Мне сегодня пожаловали… – он с любовью погладил ткань новой одежды.
– Поздравляю! Скажи спасибо господину герцогу, снизошедшему до твоего ничтожества! – ерничал Анри.
– Это я приказала одеть юношу, как подобает! – не выдержала баронесса. – К тому же, господин глухонемой…
– Только немой, с вашего позволения, – уточнил молодой человек.
– Так вот, вам тоже не мешает одеться, как следует!
– Но вы же сами отвергли мой замечательный наряд.
– Я тебе другой подарю. А сейчас, – Генриетта посмотрела на друзей. – Тот, который посветлее, пусть идет, куда шел, а тот, который страдает немотой, пусть поднимется ко мне!
– Я не дойду! – заныл Анри.
– Это еще почему? – не поняла баронесса.
– Умру от голода где-нибудь на ступеньках.
Генриетта рассмеялась:
– Ты удивительно непосредственен! Ладно, придешь ко мне через полчаса. А не явишься, пеняй на себя!
Анри глубоко вздохнул.
«Каков наглец! – размышляла Генриетта, нервно прохаживаясь по кабинету. – Решил поиздеваться над своей госпожой! А я ему еще благоволила!.. Негодник! Но какой остроумный! Это ж надо додуматься, изображать из себя человека, лишенного дара речи! Нет, он, конечно, заслуживает наказания, но розыгрыши простительны шуту… Я даже не знаю, как поступить». Баронесса на какой-то миг остановилась. «А ведь я втайне мечтала, чтобы Анри был хоть немного похож на того немого. Смешно! Он оказался потрясающе схож с самим собой!» – она захохотала так, как смеялась в исчезнувшем Детстве, когда безобразный Шарль прыгал перед ней и строил ужасные гримасы.
С тех пор, как Генриетта стала взрослой, а произошло это в двенадцать лет (так ее уверили), смеяться приходилось сдержанно и улыбаться там, где не смешно. Улыбаться было необходимо довольно часто, а смеяться – по совести сказать – ей не хотелось уже давно. В угрюмом монастыре, чем-то напоминавшем родовой замок, за смех сурово упрекали. Там занимались тяжелым и нужным делом: молились с утра до вечера и над останками святых проливали искренние слезы страха и благоговения. Девочек готовили к их Великой Доле – замужеству и материнству, учили женскому ремеслу и внушали беспрекословное повиновение мужчине. Генриетте все это было чуждо. Какое-то внутреннее упрямство и несгибаемая гордость побуждали делать все на так, как полагалось в священном месте. Она продолжала своевольничать и вырастала в надменную, норовистую особу, готовую дать достойный отпор любому, кто пойдет против ее воли.