Глава 13
Потом был вечер, который они провели вдвоем. Ведь ничего предосудительного нет в том, что госпожа беседует со своим слугой? Анри рассказывал забавные истории из своей жизни, смешно изображая тех, оком говорил. Генриетта смеялась. Смеялась, позабыв о своем высоком положении. А может, она думала, что вскоре все для нее изменится, и смеяться уже не придется. Во всяком случае, так, как сейчас. Они расстались далеко за полночь. Генриетта никак не могла уснуть, все размышляла о Нём. В тот момент он казался ей единственным человеком на белом свете, с которым можно быть откровенной. Чем-то он близок ей. Юноша, ее сверстник, он так не походил на тот образ мужчины, к которому она привыкла, так резко отличался от ее отца. Он не мог не вызвать к себе ее интереса. И, конечно же, в девичьей груди зашевелилось мягкое предательство…
Она лежала в теплой тишине спальни, и безумные мечты стайками кружились над ее ложем. В уме рождались, загораясь яркими звездами, картины счастья. И хотя Генриетта понимала неосуществимость подобных идей, в тот вечер ей так хотелось забыть обо всем и, главным образом, о себе. «Какое счастье, что отец нашел его! – шептала она, беззвучно шевеля губами. – Какое счастье, что он согласился! Наверное, это судьба, и нам суждено было встретиться…» Она твердо решила, что Анри останется с ней навсегда, и до глубокой старости будет рядом, читая свои стихи и рассказывая сказки. Сладкая мысль защемила сердце, вскружила голову и увлажнила глаза. Генриетта заплакала – впервые за несколько лет. Соленые капельки защекотали щеки, а в сердце уже хозяйничала озорная девчонка ЛЮБОВЬ, выметая с души сор и выбрасывая из головы ненужные мысли.
Ну что, госпожа баронесса, попались в шелковые сети?
А ведь она еще не догадывалась, что влюблена. Ей было просто радостно и хорошо. Вот только сердце постукивало чаще обычного и никак не желало успокаиваться. Генриетта промечтала до рассвета, а потом забылась легким сном, в котором видела Его лицо, и оно было прекрасным…
…Их кружил неведомый танец, и Его глаза смотрели с такой нежностью, что хотелось плакать…
А что в это время было с Анри?
Он тоже не остался равнодушным. Расставание с женщиной впервые причинило ему скорбную боль. Такого переживать молодому человеку раньше не доводилось. Но, зная из книжных романов о подобных муках, он невольно насторожился. «Еще не хватало влюбиться в баронессу!» – подумал он. Эта идея ему поначалу не только не понравилась, но и порядком напугала. Чуть позже, поддавшись темноте и одиночеству, он прикинул в уме, что несет подобная слабость, коей имя «Любовь», и это его развеселило. В первую очередь, герцог будет не в восторге, а во-вторых, что станется с женихом, о котором Генриетта и раньше не желала знать? Конечно, он, Анри, не претендует на взаимность. Хотя, чем баронесса лучше него? Он попытался, как и несколько дней назад, представить ее, но смог увидеть отдельно овал лица, темно-серые глаза, пухлые губы, надменные брови, а в единый портрет все это никак не желало складываться. Что-то мешало… А, может быть, кто-то?..
Тогда молодой человек сел и взял в руки бумагу и перо. Он уже знал, что если на душе что-то есть, тяжелое или неспокойное, необходимо писать. Он зажал свечу между коленями, положил рядом бумагу и начертал первые строки:
«Я заболел – однажды и навеки!
Я заболел, и неба глубина
Смежает засыпающие веки,
И землю поражает тишина».
– Любопытно, что будет дальше, – сказал он сам себе. – Попробуем повторить слова «я заболел» и прилепить к ним еще чего-нибудь.
Получилось что-то смахивающее на «пастушьи грезы»:
«Я заболел – чудесно и привольно.
Я заболел. Но в роще соловей
Защебетал, и сердцу стало больно,
Но эта боль всех радостей милей».
– Что бы еще придумать? – поэт почесал в затылке и закусил губу. -
«Я заболел внезапно и прекрасно,
Я заболел томленьем и тоской.
Моя болезнь сильна, но не опасна,
Хоть не сулит больным она покой».
Потом он стал думать, какое четверостишие будет следующим, но вдруг разленился и решил заканчивать стихотворение. А ведь для этого нужна рифма. Хотя бы одна. Она долго не приходила. Анри перебрал массу слов, помучился, но тщетно. И тогда он сказал себе: «Запишу любую чушь, что первое придет в голову». Перо почти самостоятельно начертало двустишие:
«Я заболел болезнЕю такою,
Что называется любовИю людскою».