В 20—30-е годы XIX в. стойко ходил слухи, что Бонапарт жив, даже первоначальные успехи турок в войне с Россией 1828—29 гг. приписывали его тайному командованию. На первый взгляд гротесковая сцена у Гоголя в «Мертвых душах», где после предположения, что Чичиков — Наполеон, помирает от страха судья, и базируется на этом.
Но вот только у Лермонтова тема приобретает истинную глубину. Кандидат филологических наук Всеволод Линьков обратил внимание, что в творчестве Михаила Лермонтова настойчиво проходит мотив воскрешения Наполеона. Но воскрешения необычного. В стихотворении «Воздушный корабль» поэт пишет: «Из гроба тогда император, очнувшись, является вдруг; на нем треугольная шляпа и серый походный сюртук». В другом стихотворении Лермонтов рассказывает о Наполеоне, который стоит на берегу, склонивши взор к волнам: «Он не живой. Но также не мечта».
Обратите внимание на эту строчку: хотя император восстал из могилы, поэт не решается называть его живым. В то же время это — не видение, не галлюцинация, а реальная данность. Дело здесь не в том, что он мог считать, знать о странных «появлениях» не убитого в Вене, а другого «императора». Здесь автор отказывается от своей трактовки того, о чем будет ниже сказано. Читая знаменитую пьесу Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина», я обратил внимание на странное слово, стоящее в цепи синонимов (в смысловой нагрузке пьесы) — «вурдалак, упырь, оборотень, мцырь». Внимательно читая комментарии к пьесе, историю ее создания, биографию самого Сухово-Кобылина, я обнаружил странные блоки фактов.
В 1847 г. Сухово-Кобылин объехал Томскую губернию, после в 1850 г. произошло знаменитое убийство его любовницы дворовым, и легендарная «тяжба» писателя с судом. Именно эта история толкнула его (задумана уже в 1857 г.) к написанию «Тарелкина». По ходу пьесы «генерал» (т. е. крупный гражданский чиновник) Варравин ищет какие-то (так и не названные в пьесе) бумаги. Известно, что прототип Варравина не чиновник из области юстиции, полиции и т. д., а сам обер-прокурор Священного Синода, сенатор Лебедев — один из главных сановников империи. Появляется в писаниях Сухово-Кобылина и Крестьянин Крестьяныч (Христиан Христианыч) Унмеглихкейт (по-немецки — «невозможность»). Даже в комментариях к пьесам писателя литературоведы отмечали безусловную ассоциацию Христиана Христианыча с теми, то входит в общество, основанное, по традиции, Христианом Розенкрейцером, т. е. «Розы и Креста».
Сам писатель в той или иной степени был связан или общался с эзотерическими кругами. Ко всему остается добавить, что «мцырь» — неологизм, выдуманный самим Сухово-Кобылиным. Без связи с «Мцыри», т. е. с Лермонтовым, образование этого неологизма в контексте всего уже сказанного выше, невозможно. То, что Сухово-Кобылин встречался с «Федором Кузьмичем» и ему что-то передавал (или получал) — это просто логически напрашивается.
Но что хотел сказать он своим «мцырем-вурдалаком», я просто оставлю на рассмотрение читателям. Во всяком случае, познания Лермонтова в областях жизни скрываемой были обширные. У нас нет данных, был ли Лермонтов лично допущен в эзотерические круги высшего общества, но зато у нас есть его «Маскарад».
«Маскарад» Лермонтов писал так, чтобы его услышали и в России, и во Дворце, для бенефиса известнейшей актрисы того времени М. И. Валберховой (писал пьесу для нее и Пушкин). И, как не пытался протолкнуть «Маскарад» на сцену Лермонтов, вплоть до того, что в одной редакции сделал даже жену Арбенина виновной, Двор через цензуру сказал — «не надо». Потому что Лермонтов затронул уже не только свою личную судьбу, а связал ее и свое будущее с силами, выходящими за пределы Санкт-Петербурга.
Общее же место при исследовании «Маскарада», что из 10 картин пять Лермонтов уделяет показу «света» в разных ипостасях: на маскараде, в игорном доме и т. д. Интрига, начавшаяся на вечере, связана с князем Звездичем, которому Лермонтов дает уничижительную характеристику. А диалог Звездича с баронессой-маской говорит сам за себя: «Коль знаешь ты меня, скажи, кто я таков?.. Ты! Сделал много зла. — Невольно, может быть. Кто знает! Только мне известно, что женщин тебе не надобно любить!» Теперь эти невинные слова понятны, хотя, конечно, однозначных прототипов пьесы в жизни не было, они как бы сочетали лица и качества многих. Впрочем, мы узнаем, что мать Арбенина, Мария Дмитриевна «замучена светом».