Ян остановился. Медленно выдохнул, возвращая контроль, который в сущности и не терял.
Он рассказывал о себе деду, как о чем-то отвлеченном и давно пережитом, хоть и болезненном.
— Если бы я знал об этом с самого начала, возможно, остался бы Яворским, — неопределенно пожал плечами Ян. — В конце концов, когда-то отец был очень умным, властным и могучим человеком. Но его изуродовали репликации, рифты и конфликтное сочетание мутаций. Другими словами, он был болен. Но слишком богат и безумен, чтобы кто-нибудь дерзнул ему сказать об этом. А ты просто родился мудаком.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения с болот.
Ян сидел, все так же закинув ногу на ногу, глядя на деда своим единственным зрячим глазом, и в глубине этого взгляда плескалась ледяная, давно выверенная ярость.
Он выложил свою самую страшную карту — карту собственного детства, превращенного в ад по воле этого человека.
Богдан Романович слушал, не шелохнувшись. Его лицо оставалось маской, но что-то в нем появилось новое. Отнюдь не раскаяние, нет. Скорее… пересчет. Переоценка переменных в уравнении, которое он считал решенным. Он не знал о видео. И явно не подозревал, что его внук в курсе о репродуктивном контракте и брачном договоре. И это меняло градус ненависти из теоретического в совершенно конкретный, смертоносный.
А потом Богдан Романович вдруг вздрогнул, словно что-то инородное вторглось в его мыслительный процесс. Он медленно, будто с трудом возвращаясь из своего внутреннего мира к реалиям внешнего, поднес два пальца к виску, на котором поблескивали дорожки инфономика.
Его взгляд, не отрываясь от Яна, стал расфокусированным, он слушал сообщение, недоступное никому другому.
И по его лицу поползло странное выражение. Не торжество. Скорее удовлетворенность мастера, который нашел последний недостающий элемент пазла. Уголки губ поползли вверх в едва заметной улыбке. Взгляд посветлел.
— Да, я понял, — холодным, отстраненным тоном сказал он своему невидимому собеседнику. — Хорошо… Да, я сейчас подойду. Благодарю за хорошую работу, Ковач.
Стакан остановился в руках у Яна. Держать спину прямо вдруг стало невыносимо трудно, как будто кто-то невидимый надавил на болевую точку в районе поясницы.
Богдан Романович опустил руку и снова уставился на Яна. И теперь в его взгляде читалось что-то похожее на снисходительное сочувствие.