И сейчас вся эта иллюминация колоритно освещала поднимавшиеся со дна ямы стволы старых сухих деревьев с привязанными к ним человеческими останками. Большинство сгнили и развалились на части. Но по крайней мере двое местных обитателей сохранились довольно неплохо. Они скалились на меня, ветер раздувал лохмотья их арестантской робы.
Хотел бы я знать, что это за яма такая. Место казни или своеобразное кладбище? А может, святилище какой-то секты, родившейся в воспаленном мозгу приговоренных к этому бесконечному ветру пожизненно?
За каждым разломом существовали свои законы, порядки и традиции. Новичку в них бывает трудно разобраться. Но я безусловно справлюсь, нужно только время. А еще — расстояния. Надо двигаться вглубь рифта, присматриваться, прислушиваться и делать свои выводы.
И, конечно, искать Яна.
Но пока что я был привязан к точке входа. Поскольку понимал — куска мыла, зубной щетки и трофейной куртки категорически мало для такого путешествия.
Поэтому я ждал субботы.
Не знаю, как и каким образом у них обычно происходит выдача и распределение ресурсов. Да и знать не хочу.
Завтра я любой ценой возьму все, что мне нужно. И тогда можно будет двигаться дальше.
Разжечь небольшой костер из сухих веток не составило труда. Сразу стало теплей. Пламя отбрасывало на стены пещеры пляшущие тени, и на мгновение мне показалось, что скелеты в яме шевелятся, пританцовывая в такт.
Я сидел, прислонившись спиной к земляной стене, и смотрел, как парят подошвы моих сырых ботинок. Ветер снаружи выл, но здесь, в глубине, его вой превратился в отдаленный, почти убаюкивающий гул. Мысли текли лениво и обрывочно.
А потом я вдруг заметил одну странность.
Ветер гудел, да. Но сквозь его гул стал прорезаться другой звук. Не скрип деревьев, не треск веток. Кто-то или что-то царапало землю снаружи, недалеко от входа в пещеру.
Я замер, рука сама потянулась к автомату.
Звуки стали громче. Потом послышался шорох — сухой, шелестящий, словно по камню тащили мешок с костями.
Наскоро погасив свой маленький костер, я осторожно подполз к выходу и выглянул наружу и напряг глаза, используя по максимуму их улучшенные возможности.
В голубовато-зеленом сиянии грибов и камней к пещере двигалась человекоподобная фигура. Приземистая, сгорбленная. Она не шла, а скорее ковыляла, волоча одну ногу. Лохмотья тюремной робы развевались, раздуваемые ветром, и в какой-то момент мне даже невольно подумалось, что уж очень этот силуэт похож на скелеты в яме.
Но, разумеется, все мои молчаливые соседи оставались на своих местах. А этот парень в лохмотьях, хоть и смахивал на покойника, тем не менее все еще был жив. Сделав несколько шаркающих шагов, он остановился, наклонился к земле и резкими, звериными движениями принялся выцарапывать что-то в грунте крючковатыми длинными пальцами.
Судя по всему, местный дикарь. Один из тех, кто сошел здесь с ума и теперь выживает, как может.
Он вдруг замер, почуяв мое присутствие. Медленно, с противным хрустом позвонков, его голова повернулась в мою сторону. Из-под спутанных прядей грязных волос зелеными огоньками блеснули два глаза, как у кошки. Рот растянулся в беззвучном оскале, обнажая почерневшие, полуистлевшие зубы. В призрачном сиянии ямы и на фоне раскачивающихся скелетов это выглядело настолько впечатляюще, так что у меня невольно по спине мурашки пробежали.
Он не закричал. Он издал низкий, горловой рык. Поза изменилась — из ковыляющего карлика он превратился в готовящегося к прыжку хищника.
Я опустил автомат. Не тратить же на него боеприпасы. Да и шуметь не хотелось среди ночи, оповещая всю округу о своем присутствии.
Безумец рухнул на четвереньки и неожиданно быстро пополз ко мне, двигаясь по-паучьи резко и порывисто.
Его пальцы впивались в землю, оставляя глубокие борозды. Из горла вырывался сиплый рык.
Я отступил глубже в пещеру, за тень. Отбросил автомат за спину, чтобы не мешался. И активировал энергию «истинного убийцы». По ладони пробежало уже знакомое холодное покалывание.
Он влетел в пещеру, как бешеный зверь. В прыжке. Злобный оскал пронесся мимо моего лица буквально сантиметрах в тридцати, и я ощутил едкое зловоние его дыхания.
Время замедлилось.
Жар и судорога пронзила мне руку от плеча до запястья. Когда Женька говорила, что трансформация — это боль, она не лукавила.
Как и в том, что к этому привыкают.
Из моей левой ладони вырвался сгусток абсолютной черноты, приняв за доли секунды очертания тонкого узкого клинка.
Мне даже не пришлось наносить удар. Я просто подставил лезвие на пути его броска.