— Да разве ж вам это интересно? — продолжая улыбаться, Шут наклонился, чтобы подобрать обломки короны — не любил оставлять мусор. Разве что в своей комнате… но там он никого не принуждал убирать. — Давайте мы лучше познакомимся! Мое имя вы уже знаете…
— А меня зовут Дана Кригом, — она кокетливо подставила ручку для лобызания. Касаясь губами нежной кожи, Шут уже понимал, что поцелуев в затемненной галерее ему не миновать… Но тут боковая дверь открась, и в зал шагнула королева Элея ее собственной величественной персоной. Она как всегда была безупречна: золотисто-каштановые волосы, украшенные драгоценными камнями, диадемой лежали вокруг головы, небольшую высокую грудь плотно облегал лиф темно-вишневого платья, весь в белоснежных кружевах.
— Патрик, — ее взгляд, по обыкновению при виде Шута, исполнился легкого небрежения и холодка, — Кина уже передал тебе мое поручение? — Шут отрицательно качнул головой. — К нам прибыл барон Дарм с дочерьми. К обеду ты должен быть в трапезной. Только, обойдись, пожалуйста, без пошлых шуток. Я буду тебе признательна, если ты ограничишься своими немыми сценками. Теми, что рассказывают про жизнь во дворце — старшая дочь барона скорей всего останется при мне фрейлиной.
Не дожидаясь его ответа, Элея покинула тронный зал через главный вход.
Королева Шуту нравилась, хотя сама она относилась к любимцу супруга без особой симпатии. Мало, кто знал, что внешне такая хладнокровная и сдержанная, Элея была сильно обижена на господина Патрика: виду Ее Величество не подавали, а Шут притворялся, что не догадывается.
У нее был сильный характер, у королевы Элеи, но при этом жена Руальда — урожденная принцесса Белых Островов — никогда не проявляла себя ни тираншей, ни дурой. В отличие от большинства женщин династии Крылатых, что вот уже четыре столетия подряд правила Закатным Краем. Даже интриг Элея не поощряла — к величайшему неудовольствию своих фрейлин, больших любительниц плести сети из слухов и тайных козней, направленных в основном друг на друга.
— Простите, леди Дана. Я вынужден покинуть вас, — Шут изобразил на лице великое сожаление, достал у фрейлины из-за ушка соломенную розочку и, с поклоном вручив ей этот выкуп за свободу, колесом выкатился вслед за королевой.
…Он мало с кем по-настоящему был близок при дворе. Веселил всех, а о серьезном заговаривал редко. И в глубине души оставался все тем же застенчивым мальчишкой, каким впервые появился в Солнечном Чертоге. Просто Шут научился заглушать свою робость дерзостью, неописуемой пьянящей бравадой… Кто бы знал, чего ему стоило в самый первый раз поймать губами нежное ушко той фрейлины, как ее… Илины кажется… да… Но ведь сумел… хотя сердце заходилось так, будто оно и не сердце вовсе, а штормовая волна, налетающая на утес. И не хотел Шут вовсе этих поцелуев, ничего не чувствовал, кроме страха, лишь знал, что так нужно. Ведь как иначе поддерживать тот образ, который отчасти он создал сам, отчасти просто принял как дар судьбы?.. Может и не самый легкий, но желанный дар.
Об истинной хрупкости его души едва ли догадывался даже Руальд, который знал своего странного любимца лучше, чем кто-либо во дворце. Руальд, который таскал с собой Шута по самым дорогим винницам и блудным домам, полагая, что тому это доставляет столь же большое удовольствие… Да, до женитьбы Его Величество был весьма не прочь развеяться…
Даже королю Шут, остерегаясь, не открывался до конца. А уж с другими-то и подавно менял маски, как в театре. Благо у него их было много. Особенно господин Патрик любил изобразить идиота: отвесить нижнюю губу, собрать глаза в кучу и, не мигая, глядеть сквозь собеседника. Этот прием безотказно действовал почти на всех вельмож, которые слишком кичились своей важностью — уже через несколько мгновений они начинали захлебываться собственным потоком брани, требуя от Шута 'сделать нормальное лицо и изъясняться, как положено воспитанным людям! .