Вряд ли срок изгнания, указанный на альтинге, когда-то закончится. Меня не пустят обратно. Я проклят навечно. И каждый день тут, на этом каменном берегу, ввергает меня в безумие все больше и больше. Порой я будто бы слышу тихий тонкий смешок за спиной - когда оборачиваюсь, там уже никого нет. Иногда это еле слышные всхлипы. Кажется, что где-то рядом, за деревом, плачет ребенок, уткнувшись в рукав лицом. Я бегу на плач, но... там пусто. Бегал. Раньше. Сейчас, даже если услышу вопль убиваемого, не пойду. Не поверю.
С трепетом я провожаю последний луч солнца и отправляюсь в хижину, что стоит неподалеку. Я лягу спать и снова увижу лица родных и друзей. Я увижу все, вплоть до той проклятой ночи, а потом — тьма и детский плач на грани слышимого. Будь он проклят! И так день за днем, год за годом. Однажды, в одну из таких ночей, я усну навсегда. Память обо мне будет стерта окончательно. Придет следующий изгой, выкинет мои кости и займет мое место. У меня не останется детей, родных, друзей. Никого, кто сказал бы: «А помните нашего Торстейна? Как мы тогда, вместе…» - не будет ни-че-го. Только я и одиночество. И море.
Моя хижина находится в глубине соснового леса, там, где звери не прокладывают своих троп, где деревья так велики и могучи, что не хватит и десятка мужчин, чтобы обхватить их у корней. Хижина раскорячилась покатыми стенами в переплетении корней двух сосен-великанов, скребущих верхушками небо. Напоминает берлогу. Я никогда не узнаю, кто и когда ее построил. В земле вырыта яма глубиной в половину моего роста. Стены выложены бревнами, которые снаружи давно поросли мхом. Он грязно-бурыми лохмотьями свешивается с крыши землянки и спускается до самой земли, выдавая мое жилище лишь несколькими проплешинами. Окон нет и не было. Вместо них — дыра дымохода, выведенная в глубь папоротниковых зарослей. Так дым почти незаметен, а значит, и меня сложнее найти. Но даже если и найдет кто, подобраться незамеченным не сможет. Вся земля усыпана сухими ветками и утыкана колышками, заточенными моими заботливыми руками. Нижние венцы сруба сгнили и почти превратились в землю, которую они попирают. Пару раз я задумывался о позорной смерти на сене. Завалится землянка, и будет мне курган. Но все никак руки не дойдут укрепить стены сруба. Хотя можно было бы укрепить венцы вертикальными кольями. Совсем обленился...
Утро выдалось не самым приятным. Лапник, что я стелил вместо топчана, давно слежался и усох, а за новым я все никак не схожу, хотя и не занят ничем. Я промерз до костей. В лесу уже опали все листья, и со дня на день я жду первого снега. Из-за холода снаружи, на потолке собирается влага и стекает вниз, превращая утоптанный земляной пол в тонкую скользкую пленку грязи. Еще один способ лишиться жизни от своей неразумности. Но это только если ты от сохи. Мы, воины, привыкли к скользкой от крови палубе. Очаг, что огорожен речными валунами в центре землянки, топлю редко. Я от рассвета и до заката брожу по округе или сижу на берегу, поэтому и обещаю себе, просушить жилье как следует, когда проснусь. И с утра снова ухожу бродить, забывая обо всех своих обещаниях. Ведь я их даю самому себе. А с собой всегда можно договориться.
Зимы намного страшней, если ты живешь один. Нет рядом соседа, который поделится куском хлеба, нет родных, нет семьи... Сейчас зима меня не пугает, но в ту, самую первую, я не умер только благодаря припозднившемуся лосю или почти умер из-за него. Это как посмотреть. Но ту встречу я буду помнить и рассказывать братьям за столом в Вальхалле, если боги смилостивятся и возьмут к себе.
Боги помнили о Торстейне. Но не всегда внимание богов идет мне на пользу. Я охотился, чтобы выжить. Но так уж получилось, что не пользовался луком. Никогда. Силки, корзины, ловчие ямы, даже праща... Все что угодно, но не лук. Порой это вызывало смех у тех, кто плохо со мной знаком и не только...
Смешно, конечно. Последний, кто успел посмеяться надо мной, был рыжий Ягге. Это случилось в одном из походов. На обратном пути «наткнулись» на мародеров, что грабят удачливых викингов, надеясь на их возможную слабость из-за раненых или павших и захваченную добычу. Хороший способ разбогатеть, но рискованный. Нет ничего страшнее викинга, у которого забирают добычу. Даже если он без рук, он подползет и вцепится зубами в пятку. И, как водится, пока корабли сходились для боя, шла перестрелка. У нас были прекрасные лучники, и среди них Ягге — лучший охотник. Он хвастался, что может отстрелить кисточку на ухе у белки, бегущей от куницы. Так это или нет, не знаю, но все мы мастера своего дела. Я вот на рыбалке чуть не вытащил самого Мирового Змея... Знающие поймут, о чем я. Ягге умудрился убить вождя мародеров и двух лучников. Чем гордился и подстрекал нас выкинуть его за борт: