Попытка была неплохой. Но только и всего. Убил лишь одну небольшую гадюку в полтора локтя длиной. Не Ермунганд, но сойдет. Отрезать голову, стянуть шкуру, насадить на ветку и прожарить над углями. Мясо еще жарилось и шкворчало, а я уже вгрызся в него зубами. Ожег губы и язык, но это того стоило. И это было прекрасно.
Хорошее тут место. Наевшись, я откинулся спиной на камни и замер в блаженстве. Мир снова стал ярким и солнечным. Птицы, как сговорились, начали петь и щебетать на все лады, воздух, вдруг, стал таким густым и ароматным, что снова закружилась голова. Голова на самом деле пошла кругом. Тяжесть теперь уже во всем теле и желание лечь прямо тут под камнем и уснуть. Кончики пальцев начали неметь, подступила дурнота и я решил встать и размяться, взбодриться. Разморило после еды на осеннем солнцепеке.
Попытка не вышла. Ноги подкосились, и я снова упал на землю. Вот это уже нужно исправлять. Слабость была сильнее, чем до того, как я вообще тут появился. Именно, на этом холме мне сначала стало очень легко и хорошо, мысли прояснились и понеслись вперед быстрее рореха в атаке. А через какое-то время, начался откат, как у прибоя. Волна легкости ушла и унесла с собой все силы и эмоции. Сейчас я могу только ползти, но мне не хочется. Посплю тут, а потом решу, что делать. Только я успел об этом подумать, как вновь услышал голос Ягге: ”Если ты закроешь сейчас глаза, то больше не откроешь их никогда”. А это не та смерть, на которую я надеялся. Хоть бы враг какой появился. Глаза уже почти закрылись и сил открыть их полностью не было. Сквозь полуприкрытые веки я увидел странный высокий темный силуэт. Он очень быстро приближался ко мне. Похоже, медведь решил вернуться и доделать начатое. Тело меня не слушало, глаза почти не видели, только размытые пятна, одни уши еще не подвели и, уже растворяясь в слабости, я услышал то, что не ожидал услышать никогда - человеческая речь. Невнятное бормотание: “Каменная башка. Тяжелый, как тролль и такой же тупой. Кто ж тебя просил сюда лезть. Камни не видел, что ли? Сейчас тебя вытащу, а потом, сам и прибью”. Я только успел порадоваться, что Один не покинул меня, и я умру в бою, как потерял сознание.
Глава 4. Шутки Богов
Гуди брел, сам не зная куда. Все его мысли были там, на площади, рядом с мальчиком, который совершил столь страшный грех, что целый город обрек его на невероятнейшие мучения. Гуди уже давно понял, что самое любимое занятие человека — это сношение с себе подобными и убийство их же. Людей возбуждает кровь и насилие не меньше, чем любовь и желание, а то и больше. Взять его же братьев. У них был не один поход за спиной. Каждый раз, возвращаясь с грудой серебряной утвари, среди которой были христианские кресты, чаши, кубки и другой хлам, они рассказывали, как они это добыли. Гуди старался полюбить эти рассказы, но не понимал их. Он не видел, ничего красивого в развороченных тупой секирой животах и вскрытых черепах врагов, особенно, если это были трэли или христианские жрецы, которые не могут постоять ни за себя, ни за свои семьи, ни за свою землю. Братья вздрагивали от возбуждения, их голоса срывались, а ладони потели, когда они рассказывали, как насиловали франкских женщин. А, ведь, сделай они такое же с женщинами их народа, то быть бы им на том помосте, у столба, с намотанными на него кишками. В землях данов, норегов, свеев и, даже, гренландцев, снасильничать женщину — это страшное преступление, за которым следует только одно - смерть.
Женщины мира Гуди могли уйти от мужа, если посчитают, что он больше не достойный муж и голова семьи, и это будет позор для мужчины. Один из братьев Гуди, Тров, писал висы любви своей первой жене, когда был в походах, он оплакивал ее целый год после смерти от лихорадки и это нормально, как нормально было и то, что он рассказывал о десятках изнасилованных женщин в походах. Они - добыча. И что делать с добычей, как не использовать по прямому назначению? Гуди не любил слушать эти рассказы. И никто этого не замечал. Кроме отца. Это тоже не добавляло тепла в их отношения. За этими размышлениями, Гуди брел все дальше от площади и утопал в своих горьких мыслях, как уставший от сопротивления человек утопает в болотной трясине. Он еще пытался барахтаться, но видел в своем прошлом только боль от утраты родных и тихое разочарование отцовского взгляда. Вместе с горечью воспоминаний, волнами накатывала ядовитая ненависть к Торстейну, выжигающая все другие чувства и эмоции, оставляя после себя пустоту и холодное желание видеть труп кровного врага. Эмоции так захватили его, что Гуди перестал видеть происходящее вокруг, а видел только красивое когда-то лицо Торстейна, изуродованное теперь муками страха. А самое главное, что в этих умирающих глазах нет валькирий и не может быть, ведь, Гуди отрубит первым делом кисти врага, тогда тот не сможет пировать со всеми, он будет рабом, подающим блюда и напитки настоящим героям. Уж так он размечтался, что не заметил, как вновь ноги принесли его к” Кракену”.