Глубокая осень. Темнеет очень быстро и очень рано. Но темнота старику не помеха. Он уверенно шагает и при свете дня и во тьме.
— Стой. - Старик, не поворачиваясь, протянул руку в мою сторону и замер. Он смотрел куда-то вперед. Казалось, он видит что-то, что дано только ему. Могу поклясться, чем угодно, что там ничего нет, но он видит и чувствует. Ноздри так раздуваются, будто он весь мир хочет ими втянуть.
— Почему мы встали? Там все та же тропа. Дорожка вот появилась. Вверх ведет… Мы туда полезем?
— Недавно, мы прошли мимо реки, на порогах которой медведица с детенышами рыбу ловила. Ты их заметил? – Ассбьерн блеснул своим единственным глазом. Лукаво так. Многообещающе.
— Нет. – Стараясь сохранить внешнее спокойствие я пришел в бешенство внутри. Как я мог такое упустить!? Там же рев, плеск, чавканье и повизгивание… Семейство медведей рыбачит!!!
— Так, замолкни и слушай. Может хоть теперь начнешь слышать.
— Это одно и тоже.
— ?
— Слушать и слышать. Это одно и то же. Заговариваешься, старик.
— Дурень. Заткнись и слушай! Услышь… - сказал он почти шепотом. Ассбьерн поднял кривой черный палец с длинным поломанным ногтем и выгнул брови.
Я стал слушать, надеясь уловить то, что заметил старик. Сначала звучала тишина. Пропали все звуки. Вообще все. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра, ничего не слышно. Только низкий гул. Как далекий раскат грома, бесконечно долгий и низкий. Его скорее не слышишь, а чувствуешь. Особое ощущение, от которого кишки потряхивает. Но понять, откуда он идет никак не выходит. Дед все стоит и не шевельнется. Черты его обострились. Лицо стало больше похоже на морду. Если он перекинется в мишку, что мне делать? Опять сражаться? Тут нет нигде дырки, в которую можно провалиться.
— Все, парень, идем. – гул прекратился так же неожиданно, как и начался. – Идем! Не стой, как тот пень.
— Сам ты - пень, старый. – Ворчу уже просто от безысходности.
— Я слышу… - и что-то прозвучало в его голосе такое, что я решил заткнуться и пойти быстрее. Этот старый хрен оказался двужильным верзилой, который может отмахивать фьердинги один за другим… Он даже не вспотел, в то время как я превращаюсь в облако. В лесу холодно. Скоро зима. От меня пар валит столбом. Я воняю, как старый дохлый лось. Мылся так давно, что уже и не припомню, когда.
Начался подъем. Чем дальше, тем меньше становится воздуха. Дышать нечем. Старик рвется вперед, напевая что-то ритмичное себе под нос низким голосом. Под ногами хрустят мелкие камушки и сухие ветки. По обеим сторонам от тропы, сменяющейся ступенями и обратно, начала расти высокая трава. Еще выше появились кусты и мелкие кривые деревца. На ветках, то тут, то там висят яркие ленточки. Ассбьерн заметил мой интерес, но ничего не сказал, только хмыкнул и ускорился еще. Он вообще изменился. Спина распрямилась окончательно, плечи стали еще шире. Он бежит, перелетая через несколько ступеней за раз. Во тьме ночного леса можно легко оступиться на таком крутом подъеме и что-нибудь себе сломать, но я еле поспеваю за дедушкой. Впереди клубится и искрится серый туман. Может быть днем это не так заметно и красота блекнет под лучами солнца, но сейчас… Это как сотни и тысячи маленьких светлячков танцуют в только им слышимом ритме. Я не поверил своим глазам, но сразу пришла мысль, что рядом с этим стариком меня ждет еще много чудес.
Наконец, мы добрались до границы мерцающего тумана. Ассбьерн остановился. Он сиял, как начищенная монета. А еще, от него веяло силой и властью. И мудростью.
— Мы почти дома, сынок. – старик улыбался, а мне показалось, только на миг, но все же… мне показалось, что рядом со мной стоит мой отец.
— Почти дома. – повторил я.
Ассбьерн снова запел. Этого языка я не знал. Да и вообще, на язык это было мало похоже. Больше похоже на вой с ритмичными взрыкиваниями и похрюкиваниями. Он начал покачиваться в такт своему же пению. Единственный глаз закатился. Вместе с плавными покачиваниями заколыхался сильнее туман. Я заметил, что дышать стало совсем легко. Будто и не было дикого подъема в гору, пота и злости. Ничего не было. Была, есть и будет только эта легкость. Голова начала кружится, как от хмельного пива. Легкий дурман и ни с чем не сравнимое чувство счастья. Последний раз я чувствовал подобное, еще в детстве. И совсем забыл, что такое бывает. И вот опять.
Вокруг не лес и горы, а теплые стены родного дома. Мать готовит у очага похлебку. На стене висят сушеные пучки трав, гроздья вяленой рыбы и мяса. Висят высоко, чтобы мыши не добрались, но не так высоко, чтобы могла дотянуться моя невысока матушка. Она очень быстро срывает несколько листов с одного пучка, тут же – с другого. Потом, что-то бормоча, помешивает содержимое котла и вытирает тыльной стороной руки пот со лба. А руки - о фартук.