Открываю глаза, которые я зажмурил от нестерпимой боли они могли вылезти из моего черепа. (Как у того аббата с монастыря) Но я уже не в доме Ассбьерна. Я стою на краю поляны. Под лапами поскрипывают камни, а на против - здоровенный медведь. Трясет башкой. Гребет лапами, раскидывая вокруг куски земли с травой и камни. Как они не долетают до жителей деревни, что окружили площадку поединка, не понимаю. Какого поединка?
Только я подумал об этом, как противник встал на задние лапы и заревел. Я ответил тем же. И мой рев был куда внушительнее. Так бы зареветь тогда, в лесу, когда я встретил Ассбьерна. Я кинулся на встречу противнику. Замелькали клыки и когти. Боли нет. Есть только упоение битвой. Противник не враг. Он друг. И брат. И все вокруг – тоже. Они видят меня и чувствуют меня. И понимают меня. Мы сейчас одно целое. Чувство счастья переполнило меня.
Над одинокой поляной в диком Железном лесу всю ночь разносился медвежий рев. И ни один великан Утгарда и ни одна ведьма не рискнули бы в эту ночь подойти к этой поляне. Только в вышине кружили два огромных ворона, затмевая крыльями луну.
— А… моя голова, - такого похмелья не было никогда. Даже эйнхерии в Вальхалле с Одином когда напиваются, и то так не страдают.
Никто не пожалел. Ни чарочку не предложил, ни водицы… Но ничто не заменило бы сейчас нежных холодных ладошек Анники. Я все чаще стал ловить себя на мысли, что думаю о ней. Даже сейчас, когда я должен думать о том, чтобы выжить и не сойти с ума от боли, я думаю о моей богине. Нужно попытаться поднять веки. Чувство будто на них лежат наковальни Бога-кузнеца Велунда. А тот бьет молотом как раз по темени.