Только мы закончили, как над монастырем разнесся гул колокола, призывающего братьев во Христе к воскресной молитве. Колокол смолк и стал отчетливо слышен гомон толпы. Казалось, колокол разворошил осиное гнездо и осы, еще сонные, но уже злые метались по округе, выискивая жертву. Но вот гомон стих, “осы” собрались в своем улье и во все стороны, от мыса и до самого горизонта, потянулся многоголосый вой, от которого их Мертвый Бог давно бы уже ожил и вознесся на девятое небо проситься к Одину в чертоги, на Великую Пьянку...
— Вперед!
Мои воины тенями просочились сначала в погреб, оттуда в скрипторий, а дальше растеклись по всему монастырю. Лишь однажды раздался приглушенный вскрик, который быстро прервался. Один из солдат видно проспал службу. Хотя, я не знаю, что могло так уложить здорового мужика, что он не услышал ни колокола, ни этих унылых завываний. Волки в бескормицу, в лютые морозы, воют радостней, чем эти монахи.
На проверку всех помещений монастыря ушло так мало времени, что мы почти сразу и одновременно встретились у входа в молельню.
Кнуд, с улыбкой в седой бороде, показал мне единственным своим глазом на кучу железа, сваленную как попало у входа в церковь. Когда-то это называлось оружием, теперь - железо.
— Они там еще и безоружные чоль? - прошипел один из воинов, стоявший ближе остальных.
— Не покоиться! Собрались! Окажется один с ножом или кистенем в рукаве и чей-то сундук на корабле освободится. Смотрим в оба. Делим монахов от воинов. Знатных - отдельно. Самых смелых и отчаянных не жалеть - резать сразу, иным в назидание. Пошли!
Я первым распахнул двери и сходу метнул топорик в спину самого здорового из воинов, который стоял ближе всех ко мне. Лезвие вошло точно под затылок. Голова не отлетела, но на одного врага меньше. Смерть будет долгой и мучительной. Но это война. Достойной бойни не получилось. И слава Богам. Мою радость разделял только Кнуд. Остальные с презрением смотрели на этих горе-вояк, что при виде друзей с пробитыми черепами начали падать на колени и плакать, пуская слюни с соплями вперемежку. Парочка даже обгадилась. А про монахов и говорить нечего. Их белые пышные теля тряслись и трепетали от одних только наших взглядов. Отец рассказывал о походах в огненные земли к черным людям. Там в доме для жен правителей жили мужчины, но не совсем мужчины. Оскопленные. Так вот по описанию они походили на монахов, что передо мной.
Не об этом думать надо. У алтаря стоял аббат. Его крест, отлитый из золота, мог бы с легкостью проломить череп одному из нас, возьмись за него нормальный человек, а не этот жрец. Я не спускал с него глаз. Аббат смотрел на меня и повторял на латыни одни и те же слова:
— Pater noster, qui es in caelis, sanctificētur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terrā. Panem nostrum quotidiānum da nobis hodie, et dimitte nobis debĭta nostra, sicut et nos dimittĭmus debitorĭbus nostris. Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo. Amen.
— Отче наш?
— Что?! - старик поперхнулся своими же словами.
— Отче наш?
— Да. Знаешь ли ты сыне о Боге истинном? Об Иисусе Христе?
— Ага. Знаю. Он давно умер. И тебе пора к нему? Ты же хочешь увидеть своего любимого бога?
— Не надо. - Тело заколыхалось. Взволновалось. От монаха начало разить потом и мочой.
— Почему? Мы вот мечтаем оказаться у Одина. Там пирушки, битвы и женщины, а что у твоего?
— Ничего. Покой и мир.
— И все?
— Да.
— И ради этого вы бросаете все и уходите сюда?
— Да, сыне. - монах почувствовал себя в своей луже и оживился, надеясь смутить неокрепший ум дикаря.
— Мой отец - свободный человек, воин и вождь, а ты - раб своего бога. Не называй меня сыном.
— …
— У меня для тебя есть кое-что. Зовите Ясеня.
Воины, что не контролировали пленных и стояли стеной за моей спиной, расступились. Образовался узкий проход, по которому медленно шел маленький худенький мальчик. За ним след в след шагал Турсе, неся в руках свой походный нож. Из-за разницы в размерах, мальчик казался еще меньше и еще слабее и беззащитней. Он шел очень медленно. Молельня погрузилась в звонкую тишину. Только доски пола поскрипывали под тяжелой поступью великана Турсе. Ясень побледнел, кожа стала прозрачной как морская медуза. Глаза вытаращились на аббата и превратились в две белые луны на вечно сером небе моей родины.
Лицо аббата же напротив, стало красным, а потом и вовсе бордовым, что штаны Ягге, которыми тот очень гордился. Старик трясся, как рыбный клей. Он уже все понял.
— Аеск, малыш, где ты был? Мы так все волновались. - Пот струился по лицу и стекал, смешиваясь со слезами, по подбородку и шее куда-то под рясу. На груди и спине росли черные пятна, вонь от него стала просто нестерпимой.